Ущерб, причиненный опустошительными рейдами сэра Фрэнсиса Дрейка, быстро устранили, и к зиме 1587 года испанская флотилия, крупнейшая в Европе за всю историю, взяла курс на море из устья Тахо. Тем временем испанская армия в Нидерландах под командованием герцога Пармского укрепила свои позиции. По плану морской флот под предводительством Альваро де Басаны, маркиза Санта-Крус, в качестве лорда-адмирала должен был отправиться к устью Темзы и бросить якорь возле Маргита; затем испанские корабли взяли бы под контроль Дуврский пролив, предоставив тем самым герцогу Пармскому время и возможность высадить свои войска в Танете. С этого момента путь в Лондон был бы открыт. Но подготовка военно-морских сил оставляла желать лучшего, а в море поднялись осенние ветры. Филиппу Испанскому пришлось скрепя сердце отложить экспедицию до более благоприятной погоды.
Герцога Пармского не известили о задержке, и в итоге его войска мокли под проливным дождем и мерзли в горах Дюнкерка. Когда пришло письмо от короля, пенявшего ему на бездействие, герцог, как и следовало ожидать, пришел в ярость. Ему приказали ждать прибытия испанской флотилии. «Мне, бесспорно, досадно слышать, будто бы я должен был начать вторжение вразрез с Вашими же указаниями. Окажите любезность и сообщите, что мне делать, — и ни одно препятствие не остановит меня, хоть Вы и отправляете меня одного, без всякого подкрепления». Разногласия не сулили ничего хорошего для честолюбивой затеи Филиппа. Финансовые дела Испании хромали. Солдаты сидели на голодном пайке. В довершение всех несчастий адмирал Санта-Крус скончался. Его преемник, герцог Медина-Сидония, был совершенно несведущ в морском бое. Проволочки и злополучные неудачи вновь срывали планы предполагаемой Армады.
Несмотря на это, весной до Англии дошло известие, что масштабные приготовления почти закончены; испанские ведомства заявляли, что флот готовили для экспедиции в Вест-Индию, однако хитрость не прошла.
18 мая 1588 года флотилия испанских судов наконец-то вышла из Тахо; однако ее разбросал сильный шторм. Медина-Сидония советовал отложить операцию, на что Филипп ответил: «Я посвятил это начинание Господу… Так давай же, делай свое дело». 12 июля испанцы вновь подняли паруса. Флотилию провожали звоном колоколов испанских церквей. На судах имелись экземпляры папской буллы, подтверждавшей отлучение Елизаветы от церкви и призывавшей всех верных католиков к восстанию против нее. Армада состояла из ста тридцати больших военных кораблей с экипажем в 19 тысяч солдат и восемь тысяч моряков на борту.
Испанцы, итальянцы и португальцы формировали различные контингенты, причем испанцы разделились на эскадрильи галисийцев, андалусцев, каталонцев и кастильцев. Вместе с солдатами и моряками плыли шестьсот монахов, в чьи обязанности входило отправление религиозных обрядов и уход за ранеными. Азартные игры и богохульство строго запрещались. Вся испанская армия до единого бойца исповедалась и приняла причастие, получив благословение на свой крестовый поход против еретиков. На королевском штандарте Армады значился девиз: Exsurge, Domine, et judicia causam tuam! — «Восстань, Господи, и защити дело свое!» В течение того времени, что испанская флотилия держала курс на Англию, Филипп каждодневно по четыре часа простаивал на коленях перед Святыми Дарами без молитвенной подушки.
Англичане прекрасно осознавали неотвратимую угрозу. Один из дивизионов флота наблюдал за гаванями, находившимися под контролем герцога Пармского, в то время как основные формирования приготовились к бою в Плимуте. Елизаветинский флот состоял из двадцати пяти боевых галеонов, однако, учитывая опасность положения, его дополнили другими судами, предоставленными Лондоном и частными благодетелями. Некоторое количество кораблей и каботажных судов пришлось взять в аренду. Королева надеялась на помощь сэра Фрэнсиса Дрейка и других каперов. По оценкам, английский флот насчитывал сто девяносто семь различных судов (причем далеко не все годились для морского боя).
Вооруженные отряды и ополченцы графств были готовы настолько, насколько позволяла их шаткая боевая организация; к ним присоединились уцелевшие свиты знати, сформированные из ее главных вассалов. Говорили, что всего насчитывалось сто тысяч человек, готовых взяться за оружие, однако это число, вероятно, преувеличено. Так или иначе, столкнись они с герцогом Пармским и его войском, то им бы пришлось иметь дело с лучшей армией Европы. Прибрежным боевым расчетам было приказано отступать там, где враг высаживался на берег, забирать с собой зерно и скот; им следовало дожидаться подкреплений из других формирований. Боевым составам армий центральных графств численностью десять тысяч солдат предстояло объединиться в отдельное войско для защиты самой королевы.
19 июля испанскую флотилию заметили возле мыса Лизард в Ла-Манше. «Испанская армада, — писал Кэмден, — громоздящаяся подобно высоким башням и замкам, выстроилась в полумесяц с семимильным[84] серпом и неторопливо плыла под всеми парусами, несомая тугими ветрами и волнами океана, вздыхавшего под ее тяжестью». Когда дозорный со стеньги «Арк-Ройяла»[85] заметил показавшиеся на горизонте паруса, команда возликовала. Минута битвы между Испанией и Англией настала.
Рассказывают, что новость застала Дрейка во время игры в кегли в Плимуте. «И игру закончим, и испанцам бой дадим — времени на все хватит», — невозмутимо ответил он. История, возможно, и апокрифическая, однако он вполне мог сказать что-то в этом духе; ему пришлось дожидаться прилива, чтобы сняться с якоря и покинуть гавань. Один из современников отмечал, что «сельские жители тотчас бросились к берегу: кто с дубинами, кто с острыми палками, кто с вилами…» Вероятно, это большая удача, что их боевым навыкам не пришлось проходить испытание на прочность.
Весь остальной мир наблюдал за происходящим с интересом, однако сохранял нейтралитет. Венецианцы ставили на победу англичан, французы лишь предположили, что им удастся сдержать натиск своих врагов в море. «Ради всего святого, — писал вице-адмирал Уайтхолл, — и ради нашей страны, пришлите нам поскорее ядер побольше да покрепче». 21 июля Уильям Хокинс, мэр Плимута, написал: «Вчера вечером испанская флотилия замаячила на горизонте, и милорд адмирал [лорд Говард] умчался в море, прежде чем она успела за этим горизонтом скрыться». Английской флотилии дул попутный ветер, и уже в воскресенье утром противники сошлись в коротком бою, продлившемся два часа. Один из галеонов Филиппа получил серьезные повреждения и был конвоирован англичанами в Дартмут.
Первое полноценное сражение между двумя флотилиями состоялось 23 июля возле мыса Портланд-Билл; англичане обладали преимуществом благодаря своим небольшим кораблям, оснащенным массивными пушками. Испанцы хотели подойти вплотную к противнику и взять его суда на абордаж, позволив солдатам вести бой, однако приблизиться так и не удалось. Англичане в значительной мере полагались на скорость и высокую маневренность своих кораблей. В конечном итоге Медина-Сидония вышел из боя и возобновил курс к месту своей предполагаемой встречи с герцогом Пармским. В ходе этого сражения Говард истратил практически весь боезапас; оставшихся боеприпасов едва хватало на еще одну битву. Испанцам повезло гораздо меньше: они также испытывали недостаток в пушечных ядрах, а их суда получили куда более значительные повреждения. Обломки галеона и одного из флагманов унесло к побережью Франции.
Все три дня по пути к Кале Медина-Сидония слал герцогу Пармскому сообщения, становившиеся час от часу тревожнее. Тем временем английские войска получили подкрепление из прибрежных портов и замков. «Враг следует за мной по пятам, — говорил Сидония герцогу Пармскому, — с утра до ночи, почитай, каждый день, он осыпает меня огнем; однако он не подходит близко, чтобы взять на абордаж. Сколько я предоставил им оказий! Я нарочно подставил корабли под удар, чтобы заманить их на борт; но они не ведутся, и ничего нельзя поделать, ибо корабли их быстры, а наши очень медленны». Англичане, таким образом, гнали испанскую флотилию вперед «как стадо овец», пока Медина-Сидония не достиг гавани Кале.
Впрочем, гавань эта стала для них убежищем ненадолго. В полночь 28 июля, в воскресенье, Говард приказал направить восемь судов-брандеров в скопление стоявших на рейде испанских кораблей; испанцы принялись лихорадочно рубить якоря, чтобы укрыться в морских просторах и темноте ночи. На следующее утро испанский главнокомандующий собрал уцелевшие корабли неподалеку от Дюнкерка; англичане, воспользовавшись подарком судьбы, пошли в атаку. Гравелинское сражение стало решающим боем всей кампании. Англичане пошли в атаку на испанский флот и стали обстреливать корабли противника из своих пушек. Три галеона затонули или были захвачены вместе с целым рядом менее крупных судов. «Я не стану отчитываться ее величеству, пока не добьюсь еще больших результатов, — писал Говард Уолсингему. — Их войско громадно и могущественно; и все же мы ощипываем его перышко за перышком».
Испанская флотилия действительно теряла свое оперение. В ходе конфликта испанцы лишились восьми галеонов, а многие матросы и солдаты погибли или были при смерти. Ни одно английское судно не получило серьезных повреждений. Герцог Пармский оказался в западне; он отсиживался в Ньивпорте, а Армада тем временем была не в состоянии прибыть к назначенному месту встречи. Голландский флот, враждебный по отношению к герцогу, не давал ему уйти. Затем ветер сменился на вест-зюйд-вест, отбросив испанские суда с отмелей назад в Северное море. У англичан не осталось орудий для сражения, но вместо этого они «с бахвальским куражом» преследовали их вдоль побережья. 31 июля сэр Фрэнсис Дрейк писал: «Мы следуем за испанской армией и намереваемся… вступить с ними в бой… Не сомневаюсь, в скором времени мы зададим им такого жару, что герцог Сидония захочет оказаться среди своих апельсиновых рощ в порту Святой Марии».
В это время Елизавета прибыла из Лондона на смотр армии в Тилбери. Когда королевский баркас причалил к блокгаузу, в честь королевы дали пушечный залп. Ее встретил эскорт из тысячи всадников и двух тысяч пехотинцев, и на следующий день она приняла участие в официальном смотре войск, проезжая между фалангами солдат «подобно царице амазонок». В своей речи она торжественно заявила, что ее призывали воздержаться от выступления перед толпой, однако она пренебрегла подобной осторожностью; она могла положиться на доверие и преданность своего народа. Затем, как предполагается, она сказала, что готова «жить и умереть вместе с вами за моего Бога, за мое королевство и за мой народ, мою честь и кровь. Я знаю, тело мое — тело хрупкой и беспомощной женщины, но в нем таится сердце и отвага короля, и короля Англии в том числе». Действительно ли она произнесла эти слова — вопрос спорный, однако смысл ее вдохновенной речи, изложенной в более позднее время, несомненно, достоверен. Солдаты ответили на воззвание королевы ликующими криками. В полдень она удалилась в шатер Лестера, чтобы отобедать в его компании.
Несмотря на все невзгоды, испанская флотилия, потрепанная и деморализованная, упорно продолжала двигаться вдоль побережья Шотландии. Отмечали, что шотландский король сдержал слово, данное Елизавете, и не поддерживал Испанию даже тайно; Яков сообщил испанскому послу при своем дворе, что «единственная благосклонность, которой он ждет от испанцев, — это великодушие Полифема к Одиссею, милостиво пообещавшего съесть его последним».
Когда корабли достигли северного побережья Шотландии, капитанам было приказано как можно скорее отправляться назад в Испанию. Четверо или пятеро человек ежедневно погибали от голода, а всех лошадей пришлось выбросить за борт, чтобы сэкономить пресную воду. Оказавшись в Ирландском море, испанская флотилия попала в шторм, который выбросил суда прямо к берегам Ирландии. Кораблекрушения привели к значительным человеческим жертвам, однако к ним добавилась гибель людей на суше. Один ирландец, Мелагин Маккабб, хвастливо заявлял, что собственноручно зарубил восемьдесят испанцев своей секирой. Английский посол в Париже сообщал своему венецианскому коллеге, что девятнадцать судов потерпели крушение и повлекли гибель семи тысяч человек; согласно другим отчетам, жертв было куда больше. Лишь половина Армады вернулась в Испанию менее чем с половиной всего экипажа. Сам Филипп II сохранял невозмутимость — или безразличие. На то была, по его словам, воля Господа. Но в душе он неистовствовал и, стоя на коленях, клятвенно обещал, что однажды Англия ему покорится, даже если для этого придется превратить Испанию в безжизненную пустыню.
Впрочем, к английским торжествам, приуроченным к победе, примешивались более мрачные настроения. На улицах портовых городов Ла-Манша тысячи моряков умирали от сыпного тифа и цинги; они победили врага, но не могли побороть болезни. После разгрома Армады лорд-адмирал писал Берли, что «немочи и смерти множатся среди нас удивительным образом», и попросил выделить деньги на продовольствие и одежду. Однако разорительные военные траты истощили казну Елизаветы. Она оставила свой народ на произвол судьбы.
Еще одна жертва войны стала для нее личной утратой. Граф Лестер, изнуренный нидерландской кампанией, «слег с лихорадкой», переросшей в «затяжную горячку». Его смерть никого особенно не опечалила, кроме самой королевы. Графа считали невеждой и зазнайкой. Историк того времени Джон Стоу писал: «Все, от мала до велика, открыто радовались его смерти ничуть не меньше, чем недавней победе над испанцами».
Елизавета хранила последнее письмо, написанное ей Лестером, в маленькой деревянной шкатулке; она была обнаружена возле постели королевы после ее смерти. Впрочем, душевное смятение, вызванное смертью графа, никак не повлияло на ее прагматичный характер. Граф оставил после себя задолженность перед казначейством, поэтому королева приказала продать его имущество на публичных торгах, чтобы компенсировать свои потери. Нашлись и другие выгоды. Позируя для знаменитого портрета «Армада» кисти Джорджа Гауэра, на котором торжествующая победу Елизавета изображена с императорской короной, королева надела жемчужные бусы, завещанные ей Лестером.
26 ноября Елизавета ехала к собору Святого Павла в богато украшенной колеснице, запряженной двойкой белоснежных лошадей, для заключительного торжества. Подобной ошеломительно грандиозной процессии не видали со времен ее коронации тридцатью годами ранее. На следующий год Эдмунд Спенсер завершил работу над первыми тремя томами стихотворной поэмы «Королева фей», в которой в образе Глорианы предстает сама Елизавета.
В конце 1588 года молодой человек бежал по лондонскому Стрэнду, крича толпе: «Если хотите увидеть королеву — поспешите». Говорили, что она вот-вот должна была появиться во внутреннем дворе Сомерсет-Хаус. Жители сломя голову бросились к зданию. Уже опустились сумерки, когда в пять часов вечера среди ярких вспышек факелов внезапно возникла королева.
Да хранит тебя Бог, мой верный народ!
Да хранит Бог Ваше величество!
Возможно, у вас и будет правитель более великий, чем я, но у вас никогда не будет правителя более любящего, чем я!
Елизавете удалось достичь небывалых вершин славы и авторитета, однако разгромное поражение Армады привело и к другим удивительным последствиям. Миф о морском могуществе Англии теперь вжился в национальное самосознание, слившись в единое целое с победой над католичеством и защитой истинной религии. Дрейк и Хокинс перевоплотились в новых протестантских героев, сражающихся во имя национальной свободы. Папское проклятие спало совершенно невероятным образом. Елизавета писала герцогу Флорентийскому: «Совершенно очевидно, что нам, нашему народу и королевству ниспослано благословение Божье, и куда ни глянь — процветание, мир, послушание, богатство, могущество и прирост наших подданных».
Папа римский Сикст V сделал попытку оправдаться, заявив, будто всегда знал, что испанцы проиграют войну. Испанский посол, услышав это, поздравил его со столь выдающимся даром ясновидения. Папа же «закатил глаза и с набожным видом возвел очи долу». Испания потеряла статус непоколебимого поборника католицизма в христианском мире, а папский престол умерил свои аппетиты. Теперь английские католики пытались приспособиться к государственной церкви, а несогласные подвергались еще более рьяным гонениям.
Смерть графа Лестера способствовала продвижению на служебном поприще еще одного королевского фаворита, Роберта Девере, второго графа Эссекса, которому на момент сражения с Армадой исполнилось двадцать два года. Он был воспитанником Берли с самой смерти своего отца, сэра Уолтера Девере, внезапно скончавшегося от дизентерии в Ирландии в 1576 году. Двумя годами позже Лестер женился на его вдове, графине Эссекс. Лестер стал для молодого человека отчимом, а по совместительству и крестным отцом. Юный граф Эссекс, таким образом, был благословлен вдвойне.
Роберт Девере всегда отличался нетерпеливостью и честолюбием, стремясь к власти и славе. Говорили, что «он целиком и полностью предан оружию и войне»; однако он вдобавок обладал талантом красноречия и незаурядным умом. Он верил — или утверждал, что верит, — в важность «добродетели», как в ратном деле, так и в законах нравственности; мужественность шла рука об руку с набожностью, отвага — с милосердием и справедливостью. Граф Эссекс преследовал цели «служения общественному благу, ради которого мы все рождены». Он, как и следовало ожидать, был приверженцем протестантизма и благоволил протестантам более радикального толка. Темпераментный и энергичный, Девере выгодно отличался от более пожилых и консервативных советников, служивших при Елизавете. Он «легко обижался и с трудом отходил от обиды»; не мог «ничего утаить в себе», «ходил с душой — будь в ней любовь или ненависть — нараспашку» и порой был жертвой нервного срыва. Говорили, что двор переменился до неузнаваемости и теперь, казалось, началось новое царствование. В действительности же он просто вступил в более мрачный и обособленный период, жертвой которого стал сам Эссекс.