В ходе летнего путешествия Елизавета часто посещала дом графа Лестера, замок Кенилворт в Уорикшире. Именно здесь ее развлекали пышными представлениями и театральными действами в последующие годы. Когда однажды королева проезжала через парк летом, к ней вышел привратник, одетый в костюм Геркулеса, и произнес приветственную речь. Огромный пруд, расположенный в одной из сторон замка, служил рвом, у которого королеву приветствовали нимфы; казалось, они идут по воде. Самое грандиозное представление в честь приезда королевы состоялось на заднем дворе замка, где соорудили семь пар колонн, на вершине которых расположились греческие боги и богини, преподносившие королеве свои дары. Когда Елизавета въехала на внутренний двор и сошла с лошади, все часы в замке остановили; никто не должен был следить за временем, пока королева находилась в Кенилворте.
На следующий день, в воскресенье, Елизавета отправилась в церковь; однако послеполуденные часы были наполнены музыкой и танцами. Королева не относилась к поборникам строгих нравов. В особенности она любила танцы. На одном из полотен Елизавета изображена танцующей вольту с кем-то из придворных, предположительно графом Лестером. В этом танце партнер приподнимает и поворачивает партнершу так, что ее ноги болтаются в воздухе. Королева также танцевала гальярду. Она делала пять шагов, а затем подпрыгивала как можно выше, ударяя ногами друг о друга при приземлении на пол. Елизавета настаивала на усложнении танца, желая сделать его еще более замысловатым и интересным, однако более пожилые и степенные советники не поддержали королеву в этом стремлении.
В последующие летние сезоны в замке устраивали и другие развлечения. «Дикарь» из Вест-Индии пел королеве хвалебные оды, и ему вторила нимфа Эхо. Итальянские аллегории, римские мифы и рыцарские романы смешались в одно целое. Королеве показывали местные чудеса вроде ребенка-гиганта и уродливой овцы. Елизавета любила охотиться и ездила верхом вместе с мужчинами в погоне за оленем. Наслаждалась она и медвежьей травлей, когда на двенадцать или тринадцать медведей спускали свору собак. Не обходилось без акробатов и фейерверков. В жаркую погоду Елизавета пила вино, смешанное пополам с водой. Во время путешествий она касалась больных золотухой, возлагая руки им на шею или челюсть[76].
Итак, летом 1572 года для увеселения Елизаветы служил весь мир тюдоровских развлечений, в котором сельская жизнь и классика дополнялись богатствами английского рыцарского романа. В воздухе чувствовался мир. Условия договора между Францией и Англией были утверждены всего пять месяцев назад. Блуаский мир стал побочным результатом длительных безуспешных переговоров о заключении королевой династического брака, который скрепил бы отношения двух стран. На самом деле целью договора являлась защита от растущей мощи Испании, однако он имел дополнительную ценность, поскольку ограничивал дальнейшие притязания Франции от имени Марии Стюарт.
Приписываемая Лукасу де Хеере картина под названием «Семья Генриха VIII: аллегория престолонаследия Тюдоров», вероятнее всего, написана в честь заключения этого мира. Елизавета подарила ее человеку, который более чем кто-либо другой способствовал подписанию договора, а именно Фрэнсису Уолсингему. В нижнем углу картины была сделана следующая надпись: «Уолсингему шлет королева сие полотно: знаком признательности ее и народа английского служит оно». На картине в аллегорической форме изображена династия Тюдоров, начиная с Генриха и заканчивая самой Елизаветой, и вдобавок показана королева, ведущая вперед фигуру Мира, которая несет оливковую ветвь в левой руке и попирает ногами орудия войны.
Впрочем, не обходилось и без вестей о войне. В начале 1572 года нидерландский народ восстал против своих испанских господ и войск герцога Альбы; во главе сопротивления встал принц Вильгельм Оранский, адмирал которого Виллем II де ла Марк ранее укрывался в Англии среди своих собратьев по религии. Весной 1572 года адмирал отплыл из Дувра с небольшой флотилией и захватил город Брилле, расположенный в устье реки Маас[77]. Другие порты Зеландии, Голландии и Утрехта тоже восстали, изгнав испанские гарнизоны. Нидерландских моряков прозвали «морскими гёзами (нищими)», поскольку в те времена пиратство и патриотизм нередко сливались в одно целое. Тем временем, пока французы, воодушевленные выступлением против Испании, захватили графство Эно, принц Оранский сам собрал армию в Германии.
Европейские протестанты со своими французскими союзниками одерживали одну победу за другой над армией католиков Филиппа Испанского, порождая все большее воодушевление среди лондонцев. Именно такого развития событий ждали английские сторонники Реформации; собранное по церквям подаяние вскоре обратили в ружья и порох, а многочисленные добровольцы пересекали Северное море, чтобы принять участие в войне. Парламент, равно как и многие епископы, призывал Елизавету принять участие в конфликте, объявив войну испанской власти в Соединенных провинциях. Она могла бы нанести удар не только во имя Англии, но и во имя Бога.
Тем не менее Елизавета оставалась в нерешительности. Ей не нравилось, что народ Соединенных провинций восстал против своего законного правителя, и у нее не было причин приветствовать замену испанских сил французскими. Ее политика, как всегда, оставалась осторожной и основанной на компромиссе. Если бы герцогу Альбе удалось победить или хотя бы избежать поражения, она бы позволила противникам продолжать сражение; это вполне соответствовало ее политике стравливания своих врагов. Как писал лорд Берли в наставлениях королеве, «оставьте обе стороны в покое на какое-то время». Однако если бы французы начали захватывать все побережье и рубежи под предлогом союза с нидерландцами, то Елизавета стала бы помогать Филиппу «в защите его наследия» и даже присоединилась бы к нему с тем условием, что он вернет своим подданным свободу религиозного самоопределения и «избавит их от страха перед инквизицией». Этой политики она и придерживалась. Находившийся при английском дворе посол Испании сообщал даже, что королева готова взять Флиссинген под предлогом помощи Вильгельму Оранскому, а потом возвратить его Испании.
Намеренная неопределенность елизаветинской политики пришлась не по вкусу сторонникам радикального протестантизма, но она стала отражением прагматизма, привнесенного во все государственные дела. Поэтому королева, возможно, не с таким уж неудовольствием получала новости о победах герцога Альбы над мятежниками; французы стали беспорядочно отступать, и перед Карлом IX открылась не самая приятная перспектива войны с Испанией без союзников.
В таких непростых обстоятельствах удачный союз французских католиков с протестантами Соединенных провинций не мог продлиться долго. Когда на французского вождя гугенотов Гаспара де Колиньи было совершено покушение, королева-регент Екатерина Медичи стала бояться мести его сторонников. Поэтому в качестве предупредительной меры она приказала уничтожить всех предводителей гугенотов, в том числе и самого Колиньи, которого выбросили из окна его дома. К несчастью, кровопролитие оказалось заразительным, и тогда же, в ночь на 24 августа 1572 года, накануне Дня святого Варфоломея, парижские толпы стали убивать всех гугенотов, которых только смогли найти. Они верили, что разят врагов Господа; среди всеобщего безумия сосед восстал на соседа, гугенотов закалывали, вешали, избивали до смерти. Говорили даже, что некоторые парижане душили младенцев в колыбелях. Тела сваливали на повозки и отвозили к Сене; в ту ночь река разлилась и, как говорили католики, по милости Господней могла лучше смыть следы ереси. Символом святого Варфоломея был нож, напоминавший о его мученической смерти путем сдирания кожи; в ту ночь нож торжествовал.
Кардинал Орсини сказал французскому королю, что во Франции ни один гугенот не должен остаться в живых, и, хотя этому совету нельзя было в точности последовать на практике, в Париже и провинциях погибли тысячи людей. Страну расколола куда более сильная религиозная ненависть, чем в Англии. Сама резня вошла в историю как Варфоломеевская ночь. Она подорвала авторитет католицизма гораздо больше, чем какое-либо другое событие в истории XVI века. Например, она показала английскому народу его возможную судьбу в случае прихода к власти еще одной королевы-католички. Однако в Риме торжественно звонили колокола, а процессия с участием папы Григория XIII и его кардиналов ходила из храма в храм в знак благодарности.
Королева Елизавета по-прежнему проводила время за увеселительными празднествами в Кенилворте, устроенными в ее честь Лестером, когда до нее дошли новости о кровавой парижской бойне. Она обсуждала с французским послом затянувшийся вопрос о ее браке с французским принцем. 3 сентября, пока королева была на охоте, из Парижа приехал гонец. Прочитав письмо, Елизавета тотчас прервала все переговоры с послом. Испанский агент в Лондоне сообщил герцогу Альбе, что королева «отправила всех своих музыкантов и менестрелей домой, и в замке не осталось ни танцоров, ни комических фарсов, ни зрелищ…» Все празднества в одночасье закончились, не оставив после себя и следа.
Граф Лестер, стремившийся поддержать протестантов в Европе, писал: «Я полагаю, ни один христианин не слыхал о подобном с языческих времен…» Отчасти благодаря его настоятельным убеждениям Елизавета решила прийти на помощь Вильгельму Оранскому. Она тайно отправила ему тридцать тысяч фунтов стерлингов и позволила собрать войско в шесть тысяч солдат для его кампании. Королева опасалась, что Варфоломеевская ночь может стать лишь прелюдией к всеобщему натиску католических сил против нее и других протестантских правителей. Народ разделял эти страхи. Епископы отправили Елизавете сообщение с просьбой немедленно казнить всех католических священников, сидящих в тюрьме. Епископ Лондонский убеждал Берли избавить двор от католиков и отправить Марию Стюарт на плаху.
В середине сентября французскому послу позволили вернуться ко двору, переехавшему теперь в Вудсток. Королева была одета в траурные одежды, как и все члены ее совета и придворные дамы; они стояли полукругом и молча приветствовали посла. Елизавета отвела его к окну и спросила, правдивы ли вести о печальных событиях. Он ответил, что против французского короля готовился заговор, затеянный самим Колиньи. Получается, король фактически санкционировал резню в отместку за сговор против его жизни? Послу ничего не оставалось, как оправдываться. Обменявшись с ним несколькими словами, Елизавета удалилась.
В любом случае на публике королева придерживалась политики осторожного нейтралитета. Она отправила герцога Вустера, известного своими прокатолическими убеждениями, в Париж на крещение дочери французского короля; сама Елизавета согласилась стать крестной матерью малышки, к большому неудовольствию своих протестантских советников. Как можно отправлять английского графа с официальным визитом в город, где разразилось самое чудовищное массовое убийство в истории Европы XVI века? Королева заявляла, что не пойдет против своего дорогого брата короля Испании, несмотря на свою помощь деньгами и войском его врагам. В письме герцогине Ферии в начале 1573 года один испанский придворный весьма неплохо установил все факты, сообщив ей, что «королева обещала выделить средства для шеститысячного войска следующей весной. Если это правда, вы должны раскрыть глаза его величеству на ее вероломство. Она притворяется, что еще не приняла решение, а сама тем временем согласилась на просьбу Соединенных провинций…»
Елизавета, таким образом, вела двойную игру, ловко ухитряясь поддерживать равновесие в отношениях со всеми соседями. Тем не менее ее порывы сдерживала подлинная нерешительность. Эта нерешительность, так похожая на промедление, давала о себе знать как в частных, так и в общих вопросах. Ее настоятельно просили отдать небольшое королевское поместье Ньюхолл графу Суссексу. Благосклонно выслушав предложение, она сказала, что не против пожаловать графу манор, но затем передумала. По зрелом размышлении стоило подарить ему поместье, однако ее отец вложил немало денег в его строительство. Берли спросил ее, готов ли окончательный ответ, но «она не сказала ничего конкретного, ни нет, ни да». Королева редко находилась в щедром расположении духа. Получив однажды в подарок от Марии Стюарт ночные чепчики, она отметила, что «когда доживаешь до моего возраста, начинаешь брать все, что можешь, обеими руками, а отдаешь лишь мизинцем».
В тот же самый период один из придворных пожаловался Сесилу по другому вопросу: «Это так меня изматывает… Я не могу добиться подписи ее величества на ином письме или разрешения отправить уже написанное, все откладывается день ото дня, от часа к часу, и слышу лишь „вот-вот, скоро, завтра“». Ее крестный сын сэр Джон Харрингтон писал: «Когда дела шли успешно, она самым лукавым образом присуждала заслугу своему доброму имени и разумению; а обернись что-нибудь против ее воли и желания, совету с великим трудом приходилось защищать свои действия, пытаясь в то же время не бросить тень на суждения королевы». Другими словами, она с радостью принимала похвалу и неохотно признавала свою вину.
В отношении большей части государственных дел Елизавета предпочитала бездействие. И кто скажет, что это не самая мудрая политика? Лучше ничего не делать, чем действовать опрометчиво. Когда порядки в мире определяются стечением обстоятельств или судьбой, какой смысл так спешить? Несмотря на увещевания Сесила и Лестера, таким образом, Елизавета отказалась встать во главе Протестантской лиги Европы. Это подвергло бы ее множеству опасностей. Она и без того добилась взаимопонимания с правящими монархами и гармонии с преобладающим политическим порядком; она не видела смысла ставить его под удар.
Возможно, Елизавета не понимала неистового религиозного рвения кальвинистов в Нидерландах или католиков во Франции; в ее представлении подобные вопросы решались с помощью расчета и компромисса. Впрочем, из их праведного пыла она могла извлечь для себя кое-какую пользу. Когда испанцы вели затянутую военную кампанию против голландцев, а французы стояли на пороге гражданской войны, Англия представлялась оплотом безопасности и порядка. Она даже могла играть роль арбитра судеб Европы. Елизавета решила отозвать английских добровольцев из Нидерландов в качестве жеста доброй воли по отношению к Филиппу, и весной 1573 года последовало подписание соглашения с Испанией. Договор сулил и гарантированную коммерческую выгоду. К середине апреля порты Испании и Нидерландов официально открылись для английских купцов, которым больше не приходилось опасаться пристального внимания инквизиции.
Событиям, происходившим в дальних уголках планеты, предстояло сыграть роль в более масштабных и длительных конфликтах. В предыдущем, 1572 году сэр Фрэнсис Дрейк высадился в Панаме, стратегической перемычке между серебряными рудниками Перу и портами Карибского бассейна, из которых выходили в плавание испанские корабли. В Испании высказывались опасения, что Дрейк и его команда могут заключить союз с беглыми панамскими рабами, чтобы установить контроль над всем движением по перешейку. Если Мадрид лишится своего золота и серебра, он не сможет финансировать военные кампании в Нидерландах или любых других областях.
В 1578 году бывший работорговец Джон Хокинс был назначен казначеем морского флота и неустанно трудился, чтобы создать флотилию судов, пригодных для океанского плавания. Предполагалось, что корабли перестанут походить на плавучие крепости, но станут стройнее и быстрее, а на борту разместятся орудия и пушки для дальнего боя. За пятнадцать лет после его назначения страна получила двадцать пять боевых кораблей и восемнадцать морских полубаркасов (пинасов).
В конце 1577 года Дрейк отправился в очередное плавание с флотилией из пяти кораблей под предводительством «Золотой лани», известной тогда под названием «Пеликан». Он спустился вниз вдоль побережья Африки, захватывая все иностранные суда, которые попадались у него на пути, а затем пересек Атлантический океан и достиг Нового Света, откуда, проплыв через Магелланов пролив, вышел в Тихий океан. Он стал первым англичанином, совершившим кругосветное плавание. В тот же самый год Джон Ди, любимый астролог Елизаветы, опубликовал труд под названием «Общие и частные заметки о совершенном искусстве мореплавания». На титульной странице была изображена флотилия английских кораблей, с благословения королевы отчаливающая от хорошо обороняемого берега. Ди выступал за создание Британской империи, великой морской державы, и его работа ознаменовала собой все империалистические стремления английских торговцев и придворных с жаждой авантюризма. Например, английский мореплаватель Мартин Фробишер объединил усилия с сэром Кристофером Хаттоном и Джоном Ди для разработки детального плана по обнаружению Северо-Западного прохода, который, как он полагал, откроет ему путь к Китаю.
О Ричарде Хаклите, выдающемся авторе мемуаров об английских путешествиях, говорили, что период его жизни с 1552 по 1616 год совпал с возникновением Великой Англии — «Англии, раздвинувшей границы своей империи на восток и запад». Сам Хаклит писал, что «подданные прославленного и не имеющего равных королевства ее величества, отправляясь на поиски самых удаленных уголков земного шара, превзошли все страны и народы мира». Первая английская колония в Америке Роанок была основана на территории современной Северной Каролины в 1585 году. Возможно, это не та «империя», о которой грезил Генрих, надев императорскую корону, однако в ее основе неизбежно лежали те же честолюбивые стремления, борьба за власть и погоня за прибылью. Однако вплоть до этого момента морское противостояние Испании и Англии ограничивалось скорее Новым Светом, нежели Старым.
Отношения между Испанией и Англией охладились из-за очередного религиозного противоречия. В начале 1574 года прибыли первые семинаристы. В городе Дуэ, в Испанских Нидерландах, была основана семинария английских католических священников, откуда в Англию тайно отправилось трое духовников, чтобы начать работу среди верующих. К тому времени английские католики организовали сеть связей, имея собственных священников для проведения церковных таинств и в то же время рассчитывая на помощь беглых католиков из-за рубежа. Некоторые католические священники стали частными капелланами; другие пошли на компромисс и, приняв главенство новой веры, продолжали тайно служить мессу для избранного круга лиц.
Прибытием трех священников дело не ограничилось, и за последующие двадцать пять лет около шестисот духовников отправились в Англию. Они не были миссионерами. Они стремились лишь поддерживать приверженцев старой веры, а не обращать в нее тех, кто принял протестантство. Тем не менее их деятельность в королевстве представляла собой опасный источник волнений, потому что они выступали против политики той, кого считали незаконным монархом. Руководитель общины в Дуэ Уильям Аллен сообщил духовному начальству в Риме, что священникам был дан указ «проповедовать и обучать (но не публично, а в домах верующих, сообразно примеру апостолов в стародавние дни) католической вере и совершать таинства для тех, кому потребно…». Семинаристам полагалось исповедовать верующих, отпускать грехи схизматикам и укреплять веру тех, кто стремился ей следовать. В предыдущие годы правительство обходилось с католиками с известной долей осторожности, подчиняясь желанию Елизаветы поддерживать мир и порядок любой ценой, однако присутствие священников сочли недопустимым вторжением во внутренние дела страны. Вскоре выбор был сделан в пользу жестких мер.
Неприятности доставляли и приверженцы другого вероисповедания. Весной 1575 года в Олдгейте обнаружили конгрегацию анабаптистов. Эту религиозную секту презирали и боялись больше всего. Несмотря на то что по национальности они были голландцами, их судили в присутствии епископа Лондонского в соборе Святого Павла за самые чудовищные грехи — ересь и богохульство; пятеро публично покаялись и получили помилование. Они устраивали процессии с зажженными охапками хвороста в руках и отрекались от доктрин, гласивших, что Христос «был рожден» Девой Марией, что младенцев следует крестить, что христианин может служить магистратом или носить меч и что христианин должен давать клятву. Пятнадцать из их сподвижников отправили обратно за границу, а пятерых приговорили к казни через сожжение. В действительности на костер отправили лишь двоих — Джона Уилмейкера и Генри Турвурта, которые приняли в Смитфилде свой конец «с величайшим страхом, криками и рыданиями» на глазах у толпы, рукоплескавшей их казни. Это была первая кровь, пролитая во имя религии за все время правления Елизаветы.
Целых семнадцать лет в королевстве не происходило сожжений, и историк Джон Фокс, писавший о мучениках во время правления Марии, выразил в письме королеве протест по поводу возвращения казней. Елизавета называла его «мой отец Фокс», и в силу этого он имел право на определенную вольность в своих назиданиях. «Я ни в коем случае не защищаю еретиков, — писал он, — но я человек и пощадил бы другого человека. Сжигать живые тела несчастных, сбившихся с праведного пути скорее от слепоты разума, нежели душевного порыва, и поливать их дегтем и серой, чтоб сильнее распалялось пламя огненное, суть кощунственная скверна папистской веры… ибо любовь Бога пощадила бы их жизни». Королева осталась глуха к этому призыву.
Смерть архиепископа Паркера в мае 1575 года привела к смене общего курса церкви. Паркер оставил после себя огромное состояние, и считалось, что он частенько злоупотреблял своими обязанностями на посту. Его преемник Эдмунд Гриндал был в равной степени знаменит своей набожностью и ученостью; он снискал расположение лорда Берли и, как представлялось, действительно отличался религиозным ригоризмом. Один из анонимных почитателей отправил ему послание, где призывал «держать совет с братией вашей о том, как изгнать остатки папского отребья, которые оскорбительны для праведных христиан. Я знаю, будет нелегко осуществить сие благое дело, о коем вы и ваши братья радеете. Однако (приводятся способы) кое-что сделать можно». Задача представлялась нелегкой, поскольку самой Елизавете очень претила идея каких-либо новых изменений или вмешательства во внутренние дела. Она была религиозным консерватором, и весьма скоро Гриндал заслужит королевскую немилость.
Елизавету глубоко тревожило, в частности, все большее распространение так называемых пророчествований или учений. Это были собрания, которые посещали представители духовенства, чтобы обсуждать тексты Священного Писания и обучать начинающих священников искусству проповеди и другим богослужебным обязанностям. Мирянам иногда разрешалось присутствовать на встречах, а заканчивались они обычно обедом в местном трактире, где оглашались и обсуждались предписания доктрины. Понятие «пророчествования» было заимствовано из Первого послания апостола Петра к коринфянам, в котором он призывал: «И пророки пусть говорят двое или трое, а прочие пусть рассуждают… ибо все один за другим можете пророчествовать, чтобы всем поучаться и всем получать утешение»[78].
Эти события с радостью приветствовали приверженцы евангелизма. Посещение собраний представителями всех духовных рангов во многом способствовало размыванию традиционной церковной иерархии, а особый акцент на проповедовании и дискуссиях предоставил прекрасную возможность более открытого и непринужденного обсуждения доктрины за рамками воскресных служб. Пророчествования обрели популярность среди широкого населения, и вскоре на них стали собираться жители центральных графств, Восточной Англии, Лондона, Девона, Кента и Суррея.
Королева узнала о существовании подобной деятельности в результате споров между местными консерваторами и инакомыслящими. Ей сообщили, что некоторые священники, отстраненные от своих обязанностей за радикальные мнения, участвуют в собраниях. Елизавета обратилась к архиепископу Гриндалу и попросила их прекратить. Питая глубокую неприязнь к любым формам религиозного фанатизма, она приказала ограничить число проповедников в каждом графстве до трех или четырех. В виде компромисса архиепископ предложил создать кодекс религиозной практики, однако королева ответила отказом. Затем он написал ей письмо, где ссылался на пример библейских пророков, которые не боялись своими назиданиями обидеть или упрекнуть королей.
Говорить королеве правду было его священной обязанностью. Без проповедования Слова Божьего людей ждал неминуемый конец. Пророчествования возникли для «укрепления в вере, наставления и утешения духовенства», и он добавил: «Я не могу, не погрешив против совести и не оскорбив величие Господа, дать свое согласие на запрет этих учений». Он был готов ослушаться королеву, которая являлась верховным главой его церкви. «Помните, милостивая сударыня, — написал он, — Вы смертный человек». Елизавета ничего не ответила на это довольно дерзкое послание. Пять месяцев спустя королевский двор обнародовал приказ, запрещавший «беспорядочные проповедования, чтения и совершения церковных таинств»; жители оставили свои приходы, чтобы послушать «прения и обсуждение разделившихся мнений о постулатах теологии, столь не свойственные простонародью». Пророчествования, таким образом, подошли к концу.
Сам архиепископ Гриндал навлек на себя негодование королевы. Она хотела отрешить его от должности, однако Сесил и Уолсингем убедили ее, что тем самым она создаст неуместный прецедент. Кроме того, любой публичный скандал сыграет на руку католикам. Поэтому Елизавета лишила его какой-либо фактической власти и повелела оставаться в Ламбетском дворце, где ему дозволялось исполнять лишь самые рутинные обязанности. Когда же Гриндал принял решение по обоюдному согласию уйти в отставку, его смерть поставила точку на необходимости дальнейших компромиссов.
В феврале 1576 года состоялся очередной созыв парламента, и на одном из первых заседаний Питер Вентворт, сторонник идей пуританства, выступил с речью, которую сочли в высшей степени бестактной. Он требовал предоставить полную свободу слова в парламенте, особенно в вопросах религии, даже рискуя навлечь на себя немилость королевы. Он настаивал, что парламент, будучи блюстителем закона, должен иметь возможность невозбранно выполнять свой долг; даже монарх облечен своими полномочиями согласно букве закона. Непозволительно ограничивать религиозные дискуссии из-за слухов, что «ее величеству неугодны подобные темы; всякий, кто затеет об оных разговор, весьма оскорбит королеву». Недопустимо, что королевский двор отправляет в парламент «указания», препятствующие подобным дебатам. «Богом клянусь, господин спикер, как жаль, что эти две вещи нельзя упрятать в ад: я говорю о слухах и указаниях». Затем он добавил, что «никто не безгрешен; никто, даже наша благородная королева… Весьма и весьма опасно, когда правитель ущемляет и обижает своих дворян и свой народ, как поступала ее величество при последнем парламенте. И столь же опасно правителю идти наперекор или противодействовать своему дворянству и народу».
Коллеги Вентворта в палате общин немедленно обвинили его в пропаганде вольности, а не свободы и в особенности осудили за то, что поднял вопрос о прерогативах монарха. Его удалили из зала заседаний и отдали под стражу парламентскому приставу. Затем, представ перед комиссией совета, Вентворт попытался оправдать свои заявления о свободе слова на том основании, что королевские «указания» парламенту недвусмысленно запрещали дискуссии о важнейших вопросах религии. Такая позиция представлялась совершенно неприемлемой. Вентворта посадили в тюрьму на месяц, пока королева в знак особой «милости и благосклонности» не даровала ему свободу. Таким образом, о каких-либо предпосылках свободы слова в парламенте говорить было еще рано.
В очередной раз в парламенте встал вопрос о браке королевы, и в очередной раз она выступила с возражениями, уклонившись от прямого ответа. Выступая с речью в конце парламентской сессии, Елизавета заявила: «Будь я простой дояркой с ведром в руке, чьими личными интересами можно и пренебречь, я бы не пожертвовала своим бедным и одиноким положением ради замужества с монархом… однако ради вашего блага я готова исполнить долг свой, сколь бы трудным он ни был, если дело касается моей особы». Другими словами, она предпочитала оставаться незамужней, но соглашалась идти на компромисс в важнейших государственных делах.
Королева настолько была довольна произнесенной речью, что отправила ее экземпляр своему крестному сыну Джону Харрингтону вместе с сопроводительным письмом. «Мальчик мой, — написала она, — я велела парламентскому секретарю записать для тебя мои скромные слова, ведь пока таких за малостью лет не допускают в парламент… дабы ты, возможно, в будущем из оных какую пользу извлек для себя, когда память о твоей крестной матушке останется в прошлом». Ее понимание важнейших государственных дел весьма скоро подверглось серьезным испытаниям.