Мария не была беременна в момент благословения кардинала. Плоду чрева ее не суждено было жить. В апреле 1555 года Елизавета была вызвана из Вудстока в Уайтхолл, чтобы наследник предполагаемый мог присутствовать при рождении наследника законного, и была препровождена туда под строгой охраной. Это было разумной мерой предосторожности на тот случай, если королева умрет при родах. Филипп посетил принцессу спустя два или три дня после ее прибытия, и докладывалось, что впоследствии он просил свою жену смиловаться над сестрой. Король преподнес Елизавете бриллиант стоимостью четыре тысячи дукатов[59]. Позднее Елизавета утверждала, что Филипп влюбился в нее, однако наиболее вероятным мотивом этого поступка являлась его боязнь за собственную безопасность в случае смерти жены. Люди могли поднять против него восстание.
Мария была нездорова. Венецианский посол сообщал, что «у нее некрепкий организм, и в последнее время она страдает от головных, а также сильных сердечных болей, ввиду чего ей показаны регулярный прием медикаментов и кровопускания. Она на очень строгой диете». Он докладывал, что некий молодой человек провозгласил себя истинным Эдуардом VI, таким образом «вызвав волнения среди простого народа»; его прилюдно выпороли, а уши отрезали, однако это происшествие не прибавило королеве спокойствия. В воздухе витали волнения. Любую толпу, собравшуюся на улицах Лондона, разгоняли. Лето того года выдалось холодным и дождливым; урожай погиб, а поля превратились в грязь. Для XVI века это было стихийным бедствием. Цены на товары первой необходимости взлетели в два, а то и в три раза. Народу грозила гибель от голода.
Счастливый момент рождения наследника должен был настать в конце апреля. Мария удалилась в Хэмптон-Корт — обитель относительного покоя. Звенели колокола, в соборе Святого Павла исполнялся гимн Te Deum… Ничего не происходило. Мария все же пыталась держаться уверенно и утверждала, что ощущает шевеление младенца. Священники и мальчики-певчие продолжали шествия по улицам Лондона, вслед за ними шли бедные мужчины и женщины из домов призрения, перебиравшие четки и читавшие молитвы от лица своего господина. Святые Дары были торжественно пронесены по улице Чипсайд в свете горящей свечи. И все же молитвы были тщетны. Ребенку не суждено было родиться. Мария пробыла в затворничестве весь май; в полном отчаянии сидела она на полу, обняв колени.
Она плакала и молилась. Она была уверена, что Господь наказал ее. В чем же был ее грех? Ей не удалось уничтожить всех еретиков в королевстве; чудовище схизмы до сих пор было живо. Она утвердилась во мнении о том, что не родит ребенка, пока не будут сожжены все еретики, заключенные в темницы. 24 мая она направила епископам циркуляр, призывая их проявить еще большую скорость и прилежание в преследовании «не соблюдающих порядка личностей». Сожжение еретиков может вернуть ей способность родить.
Государственные дела были под угрозой. Императорский посол докладывал императору: «Предвижу конвульсии и волнения, кои не описать пером». Он повторил слухи о том, что Мария никогда не была беременна или — что нанесло бы еще больший ущерб — что подходящий новорожденный мальчик будет принесен в ее спальню. Циркулировали страхи о том, что королева бесплодна и никогда не произведет на свет наследника. Возможно, мнимую беременность спровоцировала киста или опухоль; в этом случае ее положение могло оказаться смертельно опасным[60].
Елизавета была вызвана из Вудстока в Хэмптон-Корт, где, к огромному неудовольствию королевы, придворные преклонили перед ней колена и поцеловали руку. На Елизавету было оказано давление с целью заставить ее просить прощения сестры, однако она не признала за собой преступлений. Неделю спустя две женщины встретились впервые за почти два года. Два летописца — Фокс и Холиншед — оставили свидетельства об этой встрече.
— Ты отказываешься сознаться, — сказала ей королева, — ты защищаешь свою правду. Я молю Господа, чтобы так и случилось.
— А если же нет, — ответила Елизавета, — не желаю ни милости, ни прощения из рук твоих.
Королева спросила Елизавету, собиралась ли та распространять сообщения о своем незаконном заточении в Тауэре и Вудстоке. Елизавета отвергла любые подобные намерения.
— Я заслужила эту ношу, — сказала она, — мне ее и нести.
Королева лишь произнесла по-испански Dios sabe — «Бог знает». После этого сестра покинула ее. Елизавета осталась на свободе.
Дальнейшее пребывание в Англии было для Филиппа невыносимым: его беспокойная и сломленная супруга потерпела в его глазах полное фиаско. У него не будет сына, который взойдет на престол. «Посоветуйте, — сказал он советнику, — какую позицию следует мне занять в разговоре с королевой относительно моего отъезда от нее и вероисповедания. Я знаю, что должен сказать что-то, но помоги мне Бог!» Необходимость его отъезда стала более острой еще и по той причине, что его отец Карл V принял решение отречься от престола и удалиться в монастырь. Филипп сообщил жене, что покинет ее на две или три недели, но это было ложью. В конце августа они расстались в Гринвиче, поскольку долгое путешествие в Дувр подорвало бы здоровье королевы.
Венецианский посол был на месте неизменно. Королева держала себя в руках, пока провожала своего супруга через холлы и залы дворца перед его отъездом; она стояла на вершине лестницы, облаченная в королевское великолепное и благородное одеяние, когда он вышел за дверь и направился к реке. Затем она вернулась в свои личные покои с видом на Темзу, где, «думая, что ее никто не видит, дала волю своему горю, не сдерживая потоки слез». Она смотрела, как судно медленно уходит из вида и Филипп снимает шляпу в знак прощания.
Шли недели. Вечера после завершения работы правительства королева проводила за написанием длинных посланий отсутствующему мужу. Он отвечал ей коротко и по делу. Она даже взяла на себя труд написать самому императору, выражая «невероятную печаль, овладевшую мной ввиду отсутствия короля». Еще она, вероятно, получала новости о его беспутстве при императорском дворе в Брюсселе; он предавался трапезам и танцам жизнерадостнее, чем когда-либо в Лондоне. Он посещал мадам д’Алер, красивую женщину, которой был очень очарован. У него были и другие компаньонки. Он наслаждался поглощением гор жирной грудинки, и сообщалось, что его интерес к куртизанкам возрос как никогда.
Осенью 1555 года он принял командование испанской территорией в Нидерландах и, когда Мария написала ему письмо с просьбой вернуться к ней, ответил, что вернуться в Англию он сможет лишь в том случае, если ему будет отведена роль в ее управлении. Это был, по сути своей, вежливый отказ. Англия стала для него дорогим отвлекающим фактором. Мария призналась, что возвращается к жизни, которую вела до замужества. Сообщали, что она выглядит постаревшей на десять лет.
Опасное положение королевы, конечно, подстегнуло чужое честолюбие. В парламенте наблюдались раскол и неподчинение, и сама королева жаловалась на «многих агрессивных членов оппозиции»; в осенние выборы 1555 года ее предложение о возвращении «мудрых, серьезных и католического склада» людей не было исполнено в полной мере. Парламентских партий или групп в современном смысле слова не существовало, имелась лишь неустойчивая совокупность недовольных лиц. Правительство Марии выдержало еще один удар — в ноябре от «задержки мочи» скончался канцлер Стивен Гардинер. Из своей тюремной камеры архидьякон Винчестерский писал, что «несмотря на то, что василиск мертв, его ядовитые цыплята и вавилонская блудница еще живы».
В конце 1555 года был раскрыт вооруженный заговор против королевы. «Я уверен, вы слышали, — доверительно сообщил товарищу сэр Генри Дадли, — что намечается коронация». Под этим он имел в виду слухи, что Мария собирается короновать Филиппа как короля; это обернулось бы ужасной угрозой безопасности и независимости Англии. Такой перспективы было достаточно, чтобы расшевелить западных дворян, которые начали организовывать заговор с целью отправиться на Лондон и передать корону Елизавете; Марию же собирались выпроводить в Брюссель в объятия мужа.
Сэр Генри Дадли внес в план некоторые улучшения: он намеревался привлечь Французское государство. Французский король обещал предоставить денежные средства и корабли, при этом экипажи должны были состоять из западных каперов. Капитан острова Уайт был готов сдать свой остров, и Дадли взял на себя обязательство совершить атаку на Портсмут, где он должен был найти бездействующие пушки. Во время полуночной аудиенции французский король Генрих II передал Дадли внушительную сумму денег и велел ему провести разведку нормандского побережья с целью подготовки к вторжению.
Стены королевского двора имеют уши и глаза. Английский посол в Париже был проинформирован о состоявшемся между Дадли и королем разговоре сразу же после того, как он произошел, и передал Марии эту информацию в зашифрованном виде. Один из заговорщиков, охваченный паническим страхом, выдал совету имена своих сообщников. Они были арестованы и брошены в тюрьму, некоторые подверглись пыткам.
Однако даже казнь заговорщиков не принесла Марии спокойствия. Французский посол, вновь призванный в это напряженное время, сообщал: «Она беспрестанно страшится, что ее жизнь могут отнять ее же приближенные». Она была «совершенно измучена» и видела заговоры на каждом шагу. Уайтхолльский и Гринвичский дворцы кишели вооруженными солдатами. Мария не выходила в свет и ежедневно спала не более трех часов.
Имя Елизаветы было упомянуто заговорщиками Дадли, однако четких доказательств ее участия в мятеже не было; подозрения витали в воздухе. Коннетабль Франции герцог Монморанси написал французскому послу, приказав ему «удержать госпожу Елизавету от каких-либо действий в деле, о котором вы написали мне, поскольку это все разрушит». Пятеро ее домашних слуг были арестованы, и одного из них признали виновным в государственной измене; позже — помиловали. Принцесса теперь была наследницей престола, и дело с ней следовало вести осторожно. Мария пыталась скрыть свои истинные чувства, однако в личном общении постоянно отзывалась о Елизавете с ненавистью и презрением. Атмосфера еще более омрачалась беспрестанными слухами о том, что Филипп намерен вторгнуться в страну с императорской армией.
В начале мая 1556 года в небе Лондона появилась горящая комета; она была размером с пол-луны и «к удивлению и изумлению людей, извергала пламя». Комета горела в небе следующие семь дней и ночей, знаменуя тем самым великие изменения в мировых делах. Группа из двенадцати мужчин ходила по улицам, предвещая конец света, но поднятый ими переполох был лишь прикрытием для их грабежей. Все более и более многочисленными становились слухи о мятежах и восстаниях.
В то беспокойное время Мария в основном полагалась на поддержку Реджинальда Поула. По его настоянию самые громкие сожжения правления Марии были совершены в Оксфорде. Три великих епископа Реформации — Ридли, Латимер и Кранмер — были лишены своего сана и подвергнуты унижению. Самому большому позору подвергся архиепископ Кентерберийский. Он был облачен в архиерейские одежды — за тем исключением, что сшиты они были из грубого холста. Когда с несчастного срывали одеяния, епископ Боннер произнес речь. «Этот человек, — объявил он, — презирал папу и теперь папой же судим. Этот человек разрушал церкви и теперь в церкви же судим. Этот человек проклинал таинство и теперь перед таинством же проклят». Один из присутствующих несколько раз дергал Боннера за рукав, умоляя его прекратить издевательства над почтенным старым человеком. Боннер не обращал на эти увещевания никакого внимания. Брадобрей состриг волосы с головы старика, а затем Кранмера силой опустили на колени перед Боннером, который начал царапать кончики пальцев архиепископа, чтобы осквернить руку, которая когда-то проводила таинство елеосвящения. «Теперь, — заявил он, — ты больше не владыка». Кранмеру выдали изношенную рясу и засаленную бюргерскую шляпу, а затем передали его мирским властям.
Столб для сожжения был установлен во рву у колледжа Баллиол. Ридли и Латимер должны были попрощаться с жизнью первыми.
— О, вы здесь? — воскликнул Ридли, увидев соратника.
— Да, я следую за вами так быстро, как только могу.
Достигнув столба, они оба преклонили колени и поцеловали его. Ридли отдал своим друзьям небольшие подарки, что были при нем, — кусочки имбиря и мускатного ореха, свои часы. Латимеру отдать было нечего; он смиренно стоял, пока с него снимали всю одежду, кроме савана, который был на нем в знак его судьбы. Ридли выдали небольшой мешочек пороха, чтобы привязать к шее.
— Есть ли у вас такой же для моего брата?
— Да, сэр, есть.
— Тогда быстро дайте ему, не то будет поздно.
Они были привязаны на противоположных сторонах, и, когда горящее полено оказалось у ног Ридли, Латимер крикнул ему:
— Будьте покойны, владыка Ридли, и будьте мужчиной. Сегодня мы по благодати Божией зажжем в Англии такую свечу, которую — я в это верю — будет не загасить.
Эти слова стали, вероятно, самыми знаменитыми во всей истории Реформации, но они могли быть придуманы Джоном Фоксом во втором издании «Книги мучеников». Что было на самом деле, установить невозможно.
Когда языки пламени начали подниматься вверх, Ридли вскрикнул: In manus tuas, Domine, commendo spiritum meum — «В руце Твои, Господи, передаю дух мой». Латимер вскричал: «О Отец Небесный, прими мою душу!» Казалось, что Латимер распростер перед пламенем объятия и «после этого провел руками по лицу, будто бы омыв его огнем, и вскоре умер…» Ридли повезло меньше: огонь горел с недостаточной силой и поднимался очень медленно. В агонии он кричал: «Я не горю! Я не горю! Господи, ниспошли мне милость Твою! Пускай огонь заберет меня! Я не горю!» Накал пламени увеличился, и, когда оно поднялось выше, мешочек с порохом, привязанный к шее Ридли, взорвался. Пришло его время.
Томас Кранмер, в прошлом архиепископ Кентерберийский, наблюдал за сожжением своих сподвижников с башни Бокардо, и был поражен до глубины души. Отмечается, что он пал на колени в слезах. Некоторое время он, вероятно, плакал по себе самому. Он всегда был предан своему государству; для него оно представляло божественный закон. Разве не следует ему сейчас подчиниться монарху и верховному главе церкви, даже если она желает возвратиться под римскую юрисдикцию? В его сознании верховенство папы римского было невозможным. Не менее неприемлемым было для него неповиновение своему монарху.
Вскоре после сожжения его сподвижников он был переведен из Бокардо в дом декана церкви Христа, где почувствовал себя чуть более вольготно. Там его посещал испанский монах, пытавшийся убедить его в добродетелях католической веры. Он действительно несколько раз публично отрекся из уважения к доводам монаха или из страха мучительной смерти, как вскоре обнаружится. Он написал декларацию, в которой признал папу верховным главой английской церкви; это был его долг перед королевой и парламентом. В другой декларации он утверждал, что верит во все статьи о вере, обнародованные католической церковью; в частности, он принял силу таинств. 18 марта 1556 года, в шестой декларации, он признал себя неугодным грешником, который подвергал гонениям святую церковь и отобрал у королевства веру истинную. Его декларация стала одним из самых важных религиозных заявлений в королевстве. Говорили, что один лосось стоил тысячи лягушек.
Эти шесть манифестов веры можно было бы счесть достаточными для того, чтобы даровать ему помилование, или, по крайней мере, отсрочить смертную казнь. И все же Кранмер был отцом схизмы Англии, самым энергичным сторонником Реформации. Мария не могла простить ему распространения ереси, равно как не могла забыть гонений на ее мать. 20 марта ему сообщили, что на следующий день состоится его казнь.
В то последнее утро его привели в церковь Святой Марии, где он стоял у кафедры, пока читали направленную против него проповедь. Он выглядел «самим воплощением страдания». Иногда он возводил очи к небесам, иногда вперял взгляд в землю; лицо его было в слезах. Ожидалось, что он произнесет небольшую речь, в которой подтвердит, что принимает истины католической церкви. Он начал с признания себя несчастным грешником, написавшим много богопротивных документов. Присутствующие были уверены: он собирается повторить, что верит в силу таинств. Однако вместо этого он стал раскаиваться в том, что недавно отказался от своих убеждений, и отрекся от тех шести деклараций, что составил прежде. В аудитории послышались бормотание, затем — выкрики. Он заявил, что написал все это «из страха смерти». Университетскую церковь охватила сумятица, и Кранмеру теперь приходилось кричать, чтобы быть услышанным:
— А что касается папы, я отвергаю его как врага Христова, Антихриста, со всей его лживой доктриной.
Один из присутствующих лордов окликнул его:
— Держи себя в руках и будь христианином.
Однако сдержать Кранмера было невозможно.
— А что касается таинств, моя вера остается такой же, как я описал в книге против епископа Винчестерского!
Иными словами, он не принял католическую доктрину пресуществления.
Его спустили с кафедры и под царящие гвалт и беспорядок поволокли вон из церкви, наружу, где шел дождь; пока его вели к столбу, испанский монах все твердил: Non fecisti? — «Ты не делал этого? Ты не делал этого?»
Кранмер пал перед столбом на колени и начал молиться; очень скоро после того, как его привязали, показалось пламя, и он направил свою правую руку прямо в центр полыхающего огня со словами «моя недостойная правая рука» — за составление отречений. Не тронутой огнем рукой он вытер со лба пот, проступивший от жары. Умер он достаточно тихо, читая молитву «Господи Иисусе! Прими дух мой», пока пламя окутывало его. В тот день архиепископом Кентерберийским стал кардинал Поул.