Я "закончил" учебку по ремонту самоходных артиллерийских установок.

Установки в гвардейском полку, в который прибыл, наличествовали. Но тут момент: полк оказался кадрированным.

Отслуживший сразу поймет, что служба моя оказалась сладкий пряник и пионерский лагерь в одном флаконе. Гражданским штафиркам объясняю. Это такая военная доктрина у СССР была: нахуя городить танковые заводы, если на следующий день после начала войны их расхуярят стратегические бонбардировщики злых пендосов, против которых нет методов, как сейчас нет методов против Хаймарсов? Гораздо проще за полсотни лет до войны клепать танчики и аккуратно расставлять вдоль границ в чистом поле. К танчикам приклепать бэтры, пушки и прочую ебалду. Пусть тоже стоят в чистом поле. Заебутся хуярить из бомберов!

Чтоб весь этот металлолом не распиздили проходящие мимо колхозники, МО СССР выделяло пучок бойцов для охраны. Пучок бойцов назывался кадрированый полк. Мой полк оказался таким, кадрированным, и пучок состоял из сотни призывных рыл и полутора сотен офицерских (в народе – шакальих). Бойцов хватало аккурат на караульную службу согласно устава и дневальными по всякой разной хуете. Шакалы пребывали в неге. Если кто не в курсе, шакалы – это офицеры и прапорщики, дожидавшиеся часа икс, когда наступит война и в полк доставят мобилизованных. Мобиков переоденут в военную форму и отправят на фронт, где шакалы будут ими командовать, то есть превратятся в натуральных командиров!

За тем, как ржавели 9 самоходок моего полка, наблюдали пять шакалов и три бойца, один из которых дембель, которого я должен был заменить. И второй момент: из трех чурок, привезенных бухим капитаном, две (я и Талгат) оказались самоходчиками, а третья – связистом согласно записи в военном билете. Роты связи в полку не было по штату. Связиста тут же перевели в командиры танка, какая разница в какой ебалде чурка кнопки нажимает? Меня отправили в службу РАВ, то есть службу ракетно-артиллерийского вооружения, если кто не знает. Талгат, братуха из Волгограда, пошел служить натуральным самоходчиком, потому что закончил учебку, где готовили натуральных командиров самоходок.

Ну, как служить самоходчиком? Дембель, упомянутый выше, числился командиром самоходки на бумаге, по факту служил свинарем на полковом свинарнике. Талгат его заменил, отправился к свиньям. С тех пор братуху не видел.

Что могу сказать? Свезло. Свинарником оказалась бывшая немецкая свиноферма. Талгат тусовался в коттедже хозяев фермы, свиньи шарахались по остальной территории. Издалека были похожи на гончих собак, только нос пятачком сдавал их.

Отвлекся. Дележ чурок закончился, началось ожидание славян. Славянами оказались – молдаванин, русский из Казахстана и белорус. И это все. Для нашего полка других славянских призывников во всем Советском Союзе не наскребли.

В то время, как войска короля англосаксов и Вильгельма Завоевателя стояли друг против друга наготове к бою, несколько новых кораблей из Нормандии переплыло пролив, чтобы присоединиться к флоту, который стоял на якоре у Гастингса. Корабли эти по ошибке пристали на несколько миль севернее, в местности, носившей тогда название Рюмени, а теперь Ромни. Жители этой страны встретили нормандцев враждебно: завязалась битва, в которой чужеземцы были разбиты. Вильгельм узнал об их поражении несколько дней спустя после одержанной им победы и решил утвердить свое владычество на юго-восточном побережье. Вместо того чтобы подвигаться к Лондону, он возвратился к Гастингсу и пробыл здесь несколько времени, чтобы испытать, не побудит ли его личное присутствие население окрестных областей к добровольному подчинению. Но так как никто не являлся просить мира, то завоеватель снова двинулся в путь с остатками своей армии.

Он двинулся вдоль берега моря, с юга на север; жителям Ромни отомстил за поражение своих воинов полным разграблением города. Отсюда он направился к Дувру, - самой сильной крепости страны, которой он пытался некогда овладеть, не подвергаясь ни малейшей опасности и совсем без битвы, с помощью клятвы, которую он выманил хитростью у Гарольда. Крепость Дувр, недавно оконченная, в надежде на лучшее, Гарольдом, была расположена на омываемом морем утесе; утес этот и от природы крутой отесали еще, хоть и с большим трудом, со всех сторон, чтобы сделать его гладким, как стена. Нормандцам не пришлось осаждать ее: приближение победителя при Гастингсе со всей армией навело такой страх на охранявших ее, что они завели разговоры о капитуляции. Но в то время, когда у одних из ворот происходили переговоры, оруженосцы нормандской армии ворвались в город и подожгли его; много домов было разрушено, а жители получили приказание очистить те, которые еще оставались в целости.

Вильгельм провел в Дувре восемь дней, чтобы возвести в нем новые оборонительные укрепления; затем направился к столице. Нормандская армия шла вперед по великой римской дороге, не встречая на пути никаких преград.

Стиганд, друг Годвина и Гарольда, единственный оставшийся в живых из числа тех, кто играл выдающуюся политическую роль в последнем кризисе англосаксонской нации, находился тогда не в провинции, где сложили оружие, а в Лондоне, где никто и не думал еще сдаваться. Жители этого большого города решили вторично дать битву, которая, будучи хорошо подготовлена, должна была быть счастливее первой. Но являлась нужда в высшем воине, в руках которого сосредоточились бы все силы и воля, а между тем национальное собрание, Совет которого должен был избрать такого графа, медлило со своим решением.

Движимый патриотическим чувством великий Совет остановил свой выбор на Эдгаре Эмелинге, племяннике короля Эдуарда. Он был провозглашен королем после долгих колебаний, в течение который драгоценное время было потрачено на бесполезные споры. Его вступление на престол не способствовало нисколько соединению разъединенных сил. Эдвин и Моркар, обещавшие стать во главе собравшихся в Лондоне войск, нарушили это обещание и удалились в свои северные графства, уводя с собой и воинов из своих провинций, на которых они имели неограниченное влияние. Они безрассудно надеялись защитить свои графства, отделившись от остальной Англии.

Узнав, что Лондон намерен защищаться, Вильгельм, вместо того, чтобы приблизиться к нему и осадить его, направился к западу и перешел через Валлингфордский брод Темзу. В этом месте он устроил укрепленный лагерь и оставил часть войск, чтобы они перехватывали вспомогательные отряды, которые могли явиться из западных провинций. Затем, направившись к северо-востоку, он сам расположился лагерем в провинции Гёрфорд, чтобы прервать всякое сношение между Лондоном и северным краем, а также чтобы предупредить возвращение Альвгаровых сыновей, в случае бы они раскаялись в своем бездействии.

Благодаря такому маневру, столица оказалась окруженной; многочисленные отряды нормандцев опустошали окрестности и останавливали подвоз съестных припасов, не давая однако решительного сражения.

Неоднократно жители Лондона вступали с нормандцами в рукопашные схватки, но мало помалу утомились и были побеждены не столько силами врагов, как страхом перед голодом. В городе существовали две власти, согласие которых было необходимо, а именно - двор короля и шталлер Витана. Этот пост, вместе и гражданский, и военный, был поручен человеку, который занимал его в предпоследнее царствование; это был старый воин, по имени Ансгар, у которого вследствие трудов и ран паралич разбил ноги и который приказывал носить себя на носилках всюду, куда призывал его долг. Вильгельм встречал его при дворе короля Эдуарда в 1051 году; он полагал возможным привлечь его на свою сторону и приказал передать ему свои предложения и обещания; обещал же он, в случае успеха, ни более, ни менее, как должность королевского наместника. Нельзя сказать, поддался ли Ансгар этим обещаниям, - он принял их с осторожностью и, храня их в абсолютной тайне, избрал способ, который должен был избавить его от опасности.

По собственному побуждению, а может быть, и с согласия королевских советников, он собрал горожан и сказал: "Ресурсы наши истощаются, городу грозит нападение и ниоткуда не является помощь. Но ведь когда силы исчерпаны, когда с одной храбростью ничего не поделаешь, остается еще ловкость и хитрость, и я советую вам прибегнуть к ним. Неприятель не знает еще всех наших страданий, воспользуется этим и, если только вы верите мне, то пошлите к нему со словами мира человека, который сумел бы его обмануть и притворился бы, что несет ему от вас покорность и в знак мира подал бы, если бы этого потребовали, руку".

Совет этот понравился танам, как исходящий из уст искусного политика и человека, испытанного битвами. Они, как кажется, льстили себя надеждой добиться прекращения враждебных действий и затянуть переговоры, пока не явится помощь; но дело приняло совершенно иной оборот. Посол, отправленный для того, чтобы пустить в ход хитрость в отношении герцога Вильгельма, возвратился из его лагеря обманутый, осыпанный подарками и преданный его делу. Когда он явился перед Витаном, чтобы дать отчет, его сопровождала толпа. Его необычайно смелая речь представляла собой похвалу явившемуся с оружием в руках искателю престола. Эти слова, так противоречившие распространившимся тогда слухам о непоколебимой твердости победителя в битве при Гастингсе, не только не вызвали криков об измене, но приняты были толпой и Витаном.

Двор юного короля Эдуарда был неспособен обуздать горожан и заставить их пойти на отчаянное сопротивление. Это правительство, возродившееся среди беспорядка и нуждавшееся, несмотря на свою популярность, в самых обычных средствах, вынуждено было объявить прекращение своего существования.

Сам король в сопровождении архиепископов Стиганда и Эльдреда и нескольких танов отправились в Беркамстедтский лагерь изъявить покорность. Они дали герцогу Нормандскому заложников и поклялись в верности; со своей стороны, герцог обещал им под честным словом быть для них хорошим господином.

Затем он направился к Лондону и, вопреки своим обещаниям, позволил все опустошать на пути.

На пути из Беркамсэдта в Лондон находился богатый монастырь, называвшийся "аббатство святого Албания", выстроенный подле развалин древнеримской городской общины. Вильгельм с удивлением заметил большие засеки, устроенные для того, чтобы преградить путь, или, по крайней мере, сделать его более затруднительным. Он велел явиться аббату монастыря святого Албания, Фридриху, одному из любимцев короля Гарольда.

"Зачем велел ты срубить столько дерева?"

"Я исполнил свой долг, - ответил саксонец-монах, - и если бы все действовали по моему приказанию так, как это и могло, и должно бы быть, ты, может быть, не зашел бы так далеко в глубь нашей страны".

Вильгельм не отправился в самый Лондон; остановившись на расстоянии нескольких миль, он отправил многочисленный отряд воинов и поручил им построить в центре города для резиденции небольшую крепость. Пока торопились с этими работами, военный совет нормандцев в лагере под Лондоном обсуждал средства поскорей окончить завоевание, начатое с таким успехом.

Хотя захват королевской власти и был главной целью похода Вильгельма, но, по-видимому, веские причины побуждали его не выказывать, что его так привлекал английский престол.

Вильгельм говорил, что он явился в Англию не ради личных выгод, но ради интересов своей нации. Большинство нормандцев склонно было верить его совестливости и отговоркам.

Но вскоре все единогласно решили, что прежде, чем продолжать завоевание, герцог должен быть коронован.

Изъявление покорности юным Эдуардом, английскими танами и горожанами Лондона было принято Вильгельмом как подтверждение признания его права на королевскую власть. Теперь он должен был получить священное помазание, и он полагал, что эта важная церемония привлечет умы народа и поможет ему успокоить всех.

Согласно древнему обычаю, помазание нового короля должно было быть совершено в Лондоне. Местом, назначенным для церемонии коронования, была королевская церковь святого Петра, которую и тогда и теперь называют Вестминстерским аббатством. Вильгельм вышел из своего лагеря и отправился между двух рядов воинов в монастырь, где его ожидали таны и прелаты-саксонцы, опечаленные и сконфуженные тем, что им предстояло совершить.

Все подъезды к церкви, все площади и улицы были переполнены вооруженными всадниками, которые получили приказание вступать в бой при малейших признаках мятежа или измены.

Нормандские графы, бароны, епископы и аббаты находились уже в храме, куда они вошли вместе с герцогом.

Когда началась церемония, епископ Жоффруа, поднявшись на кафедру, спросил на французском языке, все ли согласны, чтобы их повелитель принял титул английского короля, и в то же время, архиепископ Йоркский спросил англичан на английском языке, желают ли они себе в короли герцога Нормандского. Тогда раздались в церкви такие шумные восклицания, что их услышали за дверьми всадники, наполнявшие окрестные улицы. Они приняли этот неясный шум за шум тревоги и в первоначальном замешательстве подожгли дома. Многие устремились в храм, и при виде их обнаженных мечей и отблеска пожара все присутствующие - мужчины и женщины, нормандцы и саксонцы - бросились бежать, куда глаза глядят, а иные, как и в Дувре, пользуясь беспорядком, предались грабежу.

Церемония была прервана этим волнением, и в церкви оканчивать ее с возможной поспешностью остались только герцог, архиепископ Эльдред, епископы и несколько священников обеих наций.

На граждан Лондона наложили непомерную дань, и эти денежные поборы, которые саксонские хроники признают жестокими, были сделаны с богатых англичан под видом добровольного дара по случаю вступления на престол нового короля. Сам Вильгельм, кажется, не думал, что благословение архиепископа Эльдреда и несколько восклицаний сделали его королем Англии в полном смысле этого слова, и он занял это место с видом недоверия и враждебности. Он не осмелился ни водвориться в Лондоне, ни поселиться в своем замке с зубчатыми стенами, который ему поспешно выстроили.

В ожидании окончания стройки, Вильгельм поселился в соседней деревне.

В один из дней, которые новый король проводил в семи милях от Лондона в Баркинге, оба саксонских тана, роковое отступление которых повело за собой сдачу столицы, приведенные в ужас могуществом завоевателя, явились с севера просить у него милости и дать ему клятву в верности.

Но подчинение Эдвина и Моркара вовсе не влекло за собой покорения областей, которыми они управляли, и нормандская армия осталась в окрестностях Лондона. Главным образом она была занята в то время разделом богатств завоеванного края.

Огромная прибыль этого всеобщего грабежа послужила платой нормандцам. Их повелитель, новый король Англии, удержал свою долю из движимого имущества сокровища прежних королей, золотую и серебряную церковную утварь и наиболее ценные предметы, найденные в домах знати и торговых лавках.

Вильгельм послал папе Александру II вместе с частью этих богатств вышитое знамя Гарольда в качестве трофея победы, которой страстно желали в Риме. Все церкви за морем, в которых возносились мольбы и обеты за успех похода, получили в виде награды золотые сосуды, кресты, осыпанные драгоценными каменьями, украшения большой ценности и невероятные суммы денег. Нормандия, ее соборы, монастыри и церкви пользовались правом на лучшую часть в этом благочестивом распределении добычи завоевания.

Графы и бароны получили огромные поместья, замки, села и целые города, рыцари и простые вассалы получили уделы сообразно со своим достоинством. Некоторые получили плату деньгами; другие заранее выговорили, чтоб им даны были в жены саксонки, и Вильгельм, как сообщает нормандская хроника, позволил им жениться на знатных дамах, наследницах огромных богатств, мужья которых погибли в битве. Один только из последовавших за завоевателем не хотел ничего взять из имущества побежденных. Это был знатный нормандец, по имени Губерт сын Ричарда: он заявил, что сопровождал своего повелителя в Англию, чтобы исполнить долг вассала, но что чужое имущество его не прельщает; что он вернется на родину и удовлетворится скромным наследством, которым он там владел по закону.

Пространства, которыми Вильгельм обладал на основании своего королевского титула, в короткое время были усеяны цитаделями и крепкими замками. Все местные жители были обезоружены и принуждены дать клятву в повиновении и верности новому верховному повелителю. Клятву они дали, но в глубине души не считали завоевателя законным королем; и, на их взгляд настоящим королем Англии был еще, хотя низверженный и плененный, юный Эдгар.

Монахи монастыря Питерсборо доказали это. Потеряв своего аббата Леофрика, смертельно раненого под Гастингсом, они избрали ему в преемники главу капитула, по имени Брандт; и так как по уставу избрание должно было быть утверждено повелителем страны, они отправили Брандта к Эдгару. Поступили они так, по словам хроники монастыря, потому что население страны полагало, что Эдгар будет королем.

Когда известие об этом достигло ушей короля Вильгельма, гнев его дошел до крайней степени; он хотел было жестоко наказать нанесших ему такое оскорбление, но потом простил монахов, получив 40 марок золотом.

Тем не менее перемирие между королем-завоевателем и монастырем Питерсборо было непродолжительно.

Наконец, король-нормандец водворился в лондонском замке Тауэр. Эта небольшая крепость, построенная на одном из углов городской стены, с восточной стороны, недалеко от Темзы, получила тогда название Паллатинского замка, название, образовавшееся из древнего римского титула, который Вильгельм носил в Нормандии, присоединяя к нему слова "герцог" или "граф". Две другие крепости, выстроенные на западе, и охрана которых была доверена нормандцам Бейнарду и Жильберту из Монтфише, были названы, каждая по имени своего начальника.

Знамя с тремя львами развевалось на главной замковой башне Вильгельма, а над двумя другими - знамена Бейнарда и Монтфише.