Так поселились эринии на афинской земле, но не все они примирились с богиней: некоторые, негодуя на нее и
на первых
ареопагитов, не признавали справедливым суда их, не отступили от Ореста и продолжали преследовать
его.
В отчаянии он снова бежал в Дельфы, и Аполлон, чтобы навсегда избавить несчастного от преследований
эриний, велел ему
плыть в Тавриду и привезти оттуда в афинскую землю изображение Артемиды. Орест снарядил корабль и
отправился в путь
вместе с неразлучным другом своим Пиладом и некоторыми другими юношами. Пристав к пустынному, скалистому
берегу
варварской страны, они укрыли корабль свой в ущелистый, отовсюду закрытый залив и, выйдя на сушу,
отправились
отыскивать храм, в котором находилось изображение Артемиды. Храм этот находился невдалеке от берега; в
нем скифы
отправляли богине кровавую требу: закалывали у алтаря ее всех чужеземцев, прибывших в их страну. Орест
хотел
немедленно перелезть через ограду храма или выломить ворота и похитить изображение Артемиды, но Пилад
остановил его
и советовал отложить дело до ночи: ночью безопаснее и легче похитить изображение богини. Совет Пилада
был принят, и
юноши отправились назад, к кораблю, и здесь ожидали наступления ночи.
В том храме жрицей была Ифигения, сестра Ореста, перенесенная сюда из Авлиды Артемидой. Много уже лет
провела в
Тавриде Ифигения, томясь тоской и не находя в себе сил для служения богине, для совершения треб,
правимых в скифском
храме; по долгу жрицы она должна была принимать участие в скифских жертвоприношениях, в заклании
чужеземцев,
попадавших в руки скифов. Хотя несчастные жертвы были убиваемы не ее рукой, но на ней лежала обязанность
окроплять
их предварительно священной водой. Тяжело, невыносимо было деве смотреть на отчаяние и муки несчастных,
кровью
обливалось ее сердце. Так томилась она в стране диких варваров и с великой скорбью вспоминала о
прекрасной родине
своей, где мирно и счастливо, как ей казалось, текут дни близких ее сердцу.
Ночью, перед тем как Орест и Пилад приблизились к храму, Ифигения видела страшный сон. Снилось ей, что
она на родине,
во дворце своего отца. Вдруг задрожала под нею земля, и она убежала из дома, а когда потом оглянулась
назад, то
увидела, как рушились на землю стены и балки дворца. Только одна колонна осталась на месте, и эта
колонна заговорила
человеческим голосом. Она же, как жрица, омывала эту колонну, громко рыдая. Страхом и ужасом наполнил ее
этот сон:
на кого могло указывать это видение, если не на брата ее Ореста. Ореста -- опоры ее семьи -- не стало:
ибо кого она
кропила священной водой, тот был обречен на смерть.
На другой день рано утром вместе со служительницами перед храмом приносила она жертву за умершего брата
своего и
громко рыдала о несчастной судьбе семьи своей, о милом брате и о своей собственной участи. В это время
прибежал к
ней с морского берега пастух и сказал, чтобы поспешила она с приготовлениями к человеческой жертве: двое
юношей из
греческой земли пристали на корабле своем к берегу и захвачены в плен. "Гнали мы, -- рассказывал
пастух, --
быков своих к морю, туда, где подымается высокая скала, подмытая постоянным прибоем морских волн. Один
из нас увидел
на берегу двух юношей и тихо сказал: "Видите, там, на берегу сидят два божества". Один из нас
поднял руки
и стал молиться, но другой из товарищей, улыбаясь, сказал ему: "Это двое юношей, потерпевших
кораблекрушение. Они скрылись в этой пещере, зная обычай страны приносить в жертву всех чужеземцев,
пристающих к нашему
берегу". Почти все мы согласились с этим мнением и уже хотели схватить юношей для принесения в
жертву нашей
богине. Но тут
встал один из чужеземцев, стеная и потрясая головой и руками, воскликнул: "Пилад, разве ты не
видишь эту
ужасную преследовательницу, не видишь, как хочет она задушить меня. А вот и другая, она изрыгает огонь и
смерть,
крылатая, в одной руке держит она мать мою, другой сбрасывает на меня целую гору. Куда бежать мне?"
То ревел
он, как вол, то лаял, как собака. В страхе, недвижимо смотрели мы на юношей, и вдруг тот юноша, что
издавал
пронзительные крики, с обнаженным мечом бросается на наше стадо, неистово наносит быкам тяжелые раны,
думая, что
преследует эриний. Тогда мы приготовились к отпору; собрали весь народ -- с такими полными сил юношами
нам,
пастухам, трудно было бы справиться. После долгих беснований юноша упал, наконец, на землю с пеной у
рта, и
тогда-то, пользуясь благоприятной минутой, мы вместе со всем народом бросились на него. Но друг поспешил
к нему на
помощь, отер пену с лица его, прикрыл тело одеждой и отбивал все наносимые ему удары. Скоро пришел юноша
в чувство
и, видя, как толпы народа, окружив, бросают в него камни, воскликнул: "Пилад, вооружись мечом и
следуй за мной!"
Так он сказал, и оба с обнаженными мечами бросились на нас. Мы разбежались. Но в то время как юноша
преследовал одну
часть толпы, другая вернулась и снова стала метать в него камни. Долго не прекращалась битва. Наконец,
утомленные,
припали юноши к земле, мы подбежали, камнями выбили из рук их мечи, а самих связали. Привели их затем к
царю, а царь
прислал нас сюда, чтобы как можно скорей приготовила ты священную воду для жертвы". Сказав это,
пастух поспешил
к своим товарищам.
Скоро служители храма приводят связанных Ореста и Пилада. По древнему обычаю жрица развязала им руки,
чтобы принесены
они были в жертву богине свободными, и послала служителей в храм, чтобы совершить обычные приготовления
к жертве. Оставшись теперь одна с несчастными, обреченными на заклание юношами, полная сострадания жрица
говорит
им: "Бедная,
какая мать родила вас на горе? Кто ваш отец? Горе сестре вашей, если у вас есть сестра, сестре,
лишающейся таких
братьев. Мраком покрыты намерения богов; опасности никто не предвидит; трудно узнать наперед, что
готовится
человеку, горе или радость. Скажите, юноши, откуда вы? Дальний ли путь привел вас в эту страну, где
должны остаться
навеки?" Так сказала она, и в ответ ей Орест: "Зачем оплакиваешь ты горе наше, о дева;
сетовать долго о
смерти, когда она так близка и неизбежна, не мудро. Пусть совершится то, что назначено роком, не
оплакивай нас, мы
знаем обычаи здешней земли". -- "Но как зовут вас, -- продолжала расспрашивать Ифигения
юношей, из какой
страны вы родом?" -- "Зачем тебе знать наши имена? В жертву должна ты принести тела наши, а не
имена. Несчастные -- вот наше имя. Незачем тебе знать и о том, где наша отчизна; но если же ты
непременно
желаешь знать
это, знай; родом мы из Аргоса, из славного города Микены". -- "Неужели ты говоришь правду!
Скажи же тогда
мне, знаешь ли ты о знаменитой Трое? Говорят, она взята и разрушена!" -- "Да, это правда,
молва не
обманула тебя". -- "И Елена снова в доме Менелая? И ахейцы возвратились на родину? И Калхас? И
Менелай?"
-- "Елена опять в Спарте с прежним супругом своим, Калхас убит, Одиссей же еще не возвратился на
родину". -- "Но жив ли Ахилл, сын Фетиды?" -- "Нет, Пелида не стало: напрасно
совершил он в Авлиде
свое
брачное пиршество". -- "Да, то было празднество мнимого брака; так говорят все видевшие это".
--
"Но кто же ты, дева, знающая столько о Греции?" -- "Я сама из Эллады; но в ранней юности
постигло
меня горе. Скажи мне, что стало с вождем ахейского войска, с тем, кто считался таким счастливцем".
-- "О
ком спросила ты? Тот вождь, которого я знал, не принадлежал к счастливцам". -- "Я спросила об
Агамемноне,
Атреевом сыне". -- "Не знаю я о нем, дева, перестань расспрашивать". -- "Нет, скажи
мне,
заклинаю тебя богами, умоляю тебя!" -- "Погиб он, злосчастный, и своей смертью причинил гибель
другим. Убила же его собственная жена. Но умоляю тебя, не продолжай расспросов". -- "Скажи
мне, юноша,
живы ли
дети убитого, жив ли правдивый, мужественный Орест и помнят ли в той семье о принесенной в жертву
Ифигении?" --
"Электра, дочь Агамемнона, еще жива; сестра же ее погибла из-за негодной жены, а сын блуждает
повсюду и нигде
не может приклонить головы".
Ужасные вести о родительском доме глубоко потрясли бедную деву. Лишь одно утешило ее в безграничном горе:
жив еще
брат ее Орест, которого она считала умершим. Долго с покрытым лицом стояла она и в отчаянии ломала руки,
наконец,
обратясь к Оресту, спросила: "Друг, если я избавлю тебя от смерти, не сможешь ли ты доставить
родным моим
письмо -- его написал один пленный грек. За эту услугу ты получишь вместе с жизнью свободу. Но твой
товарищ, к
несчастью, должен умереть, того требует здешний народ". -- "Прекрасны речи твои, о дева, с
одним лишь я не
согласен: с тем, что должен умереть друг мой. Было бы несправедливо, если бы сам я бежал отсюда и
оставил здесь на
гибель того, кто никогда не покидал меня в минуту опасности. Нет, отдай ему послание, и пусть умру я".
Тут
начался между великодушными друзьями спор: Пиладу тоже не хотелось возвращаться на родину без друга.
Наконец победу
одержал Орест: "Ты живи, дорогой мой, и дай мне умереть. Оставить горькую жизнь, над которой
тяготеет гнев
богов, не жаль мне; но ты счастлив; на доме твоем не лежит никакого пятна, над моим же тяготеют
преступления и
бедствия. Живи для сестры моей Электры, которая обручена с тобой, не изменяй ей; ступай в отцовский дом
свой, в
Фокиду, когда же будешь в Микенах, воздвигни мне памятник, и пусть Электра прольет по мне слезы и
посвятит мне прядь
волос своих". Пилад обещал исполнить волю друга, взял послание жрицы и поклялся доставить его по
назначению,
если только не поднимется буря и волны не поглотят послание. Но чтобы и в таком случае не пропало
известие, Пилад
просил жрицу сообщить ему содержание письма. "Сообщи Оресту, -- сказала она, -- Агамемнонову сыну в
Микенах:
Ифигения, сестра твоя, которую вы считаете умершей, жива и шлет вам это послание". -- "Где же
она, --
воскликнул Орест, -- неужели возвратилась она из царства теней?" -- "Ты ее видишь перед собою.
Но не
прерывай меня: пусть он тайно увезет меня в Аргос, из варварской страны, избавит меня от обязанностей
приносить
людей в жертву Артемиде. В Авлиде же спасла меня богиня, послала вместо меня лань, и ее-то заклал отец
мой,
воображая, что поражает меня. Сама богиня привела меня в эту страну. Вот содержание письма". --
"О, мне
нетрудно исполнить клятву, -- воскликнул Пилад. -- Немедля исполняю я свое обещание и вручаю тебе,
Орест, письмо
сестры". Вне себя от радости, Орест обнял сестру и воскликнул: "Дорогая сестра! Дай же мне
обнять тебя! Я
едва верю своему счастью! Как чудно ты открыла себя!" -- "Назад, чужеземец, -- воскликнула
Ифигения, --
зачем дерзко прикасаешься ты к одежде жрицы, до которой не смеет касаться ни один смертный!" --
"Сестра,
дочь отца моего Агамемнона! Не убегай от меня! Перед тобою брат, которого ты отчаялась видеть". --
"Ты
брат мой, чужеземец? Замолчи, не обманывай меня. Разве изгнан Орест из Микен?" -- "Да, там нет
твоего
брата, злосчастная; ты перед собою видишь Агамемнонова сына". -- "Но можешь ли ты доказать
это?" --
"Слушай. Ты знаешь о распре Атрея с Фиестом из-за золотого овна? Знаешь, как вышила ты этот спор на
прекрасной
ткани. Ты же вышила на другой ткани, как Гелиос, негодуя на Атрея, угостившего Фиеста таким ужасным
кушаньем,
отклонил в сторону свою колесницу. Когда мать обмывала тебя в Авлиде, ты дала на память ей прядь волос.
Все это
слышал я от Электры. Но вот что видел и сам я: в Микенах, в женской горнице, скрыла ты то копье, которым
Пелопс
поразил Эномая". -- "Да, ты брат мой, -- воскликнула Ифигения и заключила брата в свои
объятия. -- О,
дорогой мой! Какое счастье, что я тебя вижу и могу обнять тебя".
Брат и сестра предались на время радости свидания, но Пилад напомнил им о предстоящих опасностях. Орест
сообщил
сестре о цели своего прибытия в Тавриду и спросил у нее совета, как бы похитить статую Артемиды и вместе
бежать. План Ифигении был такой. Под тем предлогом, что статуя богини осквернена приближением к ней
чужеземцев,
двух
братьев, запятнавших себя матереубийством, ее -- эту статую -- вместе с многогрешными жертвами нужно
омыть в волнах
моря. Омовение должно происходить у того места, где скрыт хорошо оснащенный корабль Ореста. На этом
корабле думала
Ифигения убежать из Тавриды.
В то время как Ифигения несла из храма статую богини, подошел к ней царь этой страны Фоас посмотреть,
принесены ли
чужеземцы в жертву Артемиде, и немало удивился, когда увидел изображение богини в руках жрицы. Ифигения
повелела ему
стоять вдали, в портике храма, так как образ богини осквернен преступными чужеземцами. "Богиня, --
сказала ему
Ифигения, -- разгневана: никем не тронутый, образ ее сдвинулся с места и закрыл очи. Омыть его должно
морской водой,
омыть должно и чужеземцев, прежде чем приносить их в жертву". Царь, глубоко уважавший жрицу,
поверил словам ее
и похвалил ее начинание. Он приказал сковать чужеземцам руки, закрыть им лица и взять для безопасности
несколько
служителей. Жрица повелела потом, чтобы народ остался вдали от того места, где должен был совершиться
обряд
омовения, и чтобы царь в ее отсутствие очистил храм огнем. Торжественная процессия при свете факелов
потянулась к
морю. Впереди шла жрица с изображением богини, за нею скованные чужеземцы, рядом с ними служители, за
ними вели
агнцев, предназначенных для очистительной жертвы. Царь остался в храме.
Прибыв к берегу моря, жрица повелела служителям удалиться на такое расстояние, чтобы они не могли видеть
обряда. Затем сама она повела юношей к тому месту, где скрыт был за скалой корабль. Издали слышали
служители,
как
раздавались гимны, которыми сопровождалось очищение. Долго ждали они окончания обряда, наконец,
опасаясь, не
освободились бы чужеземцы от оков и не нанесли бы жрице оскорбления, решились нарушить ее повеление и
приблизились к
месту очищения. Там увидели они у берега греческий корабль и на нем пятьдесят гребцов; юноши же,
обреченные на
жертву, освобожденные от оков, по спущенной с корабля лестнице были готовы уже ввести жрицу на корабль.
Быстро
подбежали таврийцы, схватили деву, схватились за канаты и весла корабля и воскликнули: "Кто это
похищает у нас
жрицу?" "Я, брат ее Орест, сын Агамемнона, освобождаю сестру, которую у меня похитили".
Но таврийцы
не отпускали ее и хотели увести с собой. Началась ужасная схватка между ними и обоими юношами. Таврийцы
были отбиты,
Орест с сестрой успели взойти на корабль и взять с собой изображение Артемиды. Радостно встретили их
товарищи и изо
всех сил направили корабль к выходу из узкой бухты. Но в то время как подплывали уже они к проливу,
огромной волной
отбросило их назад. Тогда Ифигения, подняв руки к небу, взмолилась Артемиде: "О, дочь Латоны, дай
жрице своей
покинуть этот негостеприимный берег и достичь Эллады. Прости мне мой обман. Брат твой мил тебе,
бессмертная,
пристало и мне любить моего брата". К мольбе девы присоединились громкие мольбы гребцов, работавших
изо всех
сил, чтобы продвинуть корабль вперед. Но буря прибила его к скале. В то время как греки боролись с силой
поднятых
бурей волн, служители поспешили к царю, чтобы сообщить ему о случившемся. Быстро собрал Фоас весь народ,
чтобы с ним
отправиться в погоню за чужеземцами. Но в то время как Фоас приближался к кораблю, в воздухе предстала
ему Паллада
Афина, преградила ему путь и сказала: "Куда стремишься ты, царь? Выслушай меня; я богиня Афина.
Оставь гнев
свой. По повелению Аполлона прибыл сюда страдающий помешательством сын Агамемнона, чтобы отсюда увезти
сестру в
Микены и изображение Артемиды в Аттику. Не удастся тебе захватить и умертвить Ореста в эту бурю, ибо
Посейдон -- в
угоду мне -- ровняет для него поверхность вод Океана". Фоас покорился воле богини и судьбе. Он
оставил злобу
свою на Ореста и Ифигению и служительницам храма, помогавшим Ифигении при обрядах, позволил вместе с нею
возвратиться на родину.
Так, незримо сопровождаемые Афиной Палладой и Посейдоном, возвратились Орест и Ифигения в Элладу. Ореста
уже не
преследовали с этих пор эринии; он освободился от помешательства и воздвиг на берегу Аттики храм,
посвященный
Артемиде и где жрицей была Ифигения. Затем возвратился Орест в Микены, где престолом завладел Алет, сын
Эгисфа. Орест умертвил Алета и вернул себе отцовское наследство. Друг же его Пилад вступил в брак с
Электрой и
вместе с нею
удалился в родную Фокиду.