Я "закончил" учебку по ремонту самоходных артиллерийских установок.

Установки в гвардейском полку, в который прибыл, наличествовали. Но тут момент: полк оказался кадрированным.

Отслуживший сразу поймет, что служба моя оказалась сладкий пряник и пионерский лагерь в одном флаконе. Гражданским штафиркам объясняю. Это такая военная доктрина у СССР была: нахуя городить танковые заводы, если на следующий день после начала войны их расхуярят стратегические бонбардировщики злых пендосов, против которых нет методов, как сейчас нет методов против Хаймарсов? Гораздо проще за полсотни лет до войны клепать танчики и аккуратно расставлять вдоль границ в чистом поле. К танчикам приклепать бэтры, пушки и прочую ебалду. Пусть тоже стоят в чистом поле. Заебутся хуярить из бомберов!

Чтоб весь этот металлолом не распиздили проходящие мимо колхозники, МО СССР выделяло пучок бойцов для охраны. Пучок бойцов назывался кадрированый полк. Мой полк оказался таким, кадрированным, и пучок состоял из сотни призывных рыл и полутора сотен офицерских (в народе – шакальих). Бойцов хватало аккурат на караульную службу согласно устава и дневальными по всякой разной хуете. Шакалы пребывали в неге. Если кто не в курсе, шакалы – это офицеры и прапорщики, дожидавшиеся часа икс, когда наступит война и в полк доставят мобилизованных. Мобиков переоденут в военную форму и отправят на фронт, где шакалы будут ими командовать, то есть превратятся в натуральных командиров!

За тем, как ржавели 9 самоходок моего полка, наблюдали пять шакалов и три бойца, один из которых дембель, которого я должен был заменить. И второй момент: из трех чурок, привезенных бухим капитаном, две (я и Талгат) оказались самоходчиками, а третья – связистом согласно записи в военном билете. Роты связи в полку не было по штату. Связиста тут же перевели в командиры танка, какая разница в какой ебалде чурка кнопки нажимает? Меня отправили в службу РАВ, то есть службу ракетно-артиллерийского вооружения, если кто не знает. Талгат, братуха из Волгограда, пошел служить натуральным самоходчиком, потому что закончил учебку, где готовили натуральных командиров самоходок.

Ну, как служить самоходчиком? Дембель, упомянутый выше, числился командиром самоходки на бумаге, по факту служил свинарем на полковом свинарнике. Талгат его заменил, отправился к свиньям. С тех пор братуху не видел.

Что могу сказать? Свезло. Свинарником оказалась бывшая немецкая свиноферма. Талгат тусовался в коттедже хозяев фермы, свиньи шарахались по остальной территории. Издалека были похожи на гончих собак, только нос пятачком сдавал их.

Отвлекся. Дележ чурок закончился, началось ожидание славян. Славянами оказались – молдаванин, русский из Казахстана и белорус. И это все. Для нашего полка других славянских призывников во всем Советском Союзе не наскребли.

Пали Ахилл и Аякс, великие потомки Эака, один от своей руки, другой от руки бога, а Троя еще стояла. Если бы силы и мужества было достаточно, чтоб разрушить крепкостенный город, давно бы разрушили его мощные герои: но чего не могла совершить бурная сила, совершили хитрость и мудрость, столь прославившие Одиссея. По смерти Ахилла и Аякса Одиссей с решимостью и благоразумием руководил всеми действиями ахейского войска. Так, захватил он троянского прорицателя Гелена, Приамова сына, и узнал от него, что для взятия Трои необходимо содействие Филоктета, обладавшего стрелами Геракла, и Ахиллова сына Неоптолема. Вместе с Диомедом отправился Одиссей на остров Скирос, где жил Неоптолем с матерью свой Деидамией у деда своего, царя Ликомеда. Одиссей уговорил юношу отправиться с ним под Трою, а оттуда на Лемнос за Филоктетом.

На Скиросе Одиссей и Диомед без труда достигли своей цели; мощный, мужественный, подобно своему отцу, Неоптолем охотно последовал за ними в ахейский стан, как ни жаль было матери расставаться с ним. Больше трудностей и опасностей представляло путешествие на Лемнос. Уязвленный в ногу ехидной, Филоктет был оставлен греками на безлюдном острове Лемносе еще в то время, как плыли они под Трою. Оскорбленный нанесенной ему кровной обидой, злобился Филоктет на безжалостных ахейцев, всего же более на Одиссея, давшего этот совет и приводившего его в исполнение. Убедить Филоктета действовать в пользу ахейцев казалось делом не легким. Одиссей однако же взялся за него; решено было привлечь Пэасова сына в стан силою или хитростью.

Высадившись на скалистом берегу Лемноса, на том месте, где, как ему показалось, оставил он погруженного в сон страдальца, Одиссей послал Неоптолема осмотреть местность. Близ источника Неоптолем увидел пещеру, которую нашел некогда для Филоктета Одиссей. Пещера эта имела два выхода; зимой пригревало ее то восходящее, то заходящее солнце, летом свободный ток воздуха давал ей прохладу. Но обитателя пещеры Неоптолем не встретил, а нашел лишь постель из листьев, а возле нее деревянный кубок и очаг. Немного дальше, на солнце, сушились жалкие лохмотья, которыми, по-видимому, перевязывалась гнойная рана. Стало быть, Филоктет жив, и ушел, с больной ногою, недалеко; или вышел он поискать пищи, или достать целебной травы для утоления боли. Чтоб Филоктет не застал их врасплох, Одиссей поставил на страже одного из своих спутников, сам же сообщил Неоптолему план, как удобнее всего овладеть Филоктетом и его стрелами. Неоптолем должен был играть главную роль, Одиссей же -- скрываться в засаде. Неоптолема не было в войске ахейцев, когда страдалец оставлен был на острове Лемносе; Одиссей же, если бы узнал его Филоктет, мог подвергнуться, от неотвратимых стрел его, великой опасности. "Останься здесь, -- сказал Лаэртид Ахиллову сыну, -- и жди Филоктета; если спросит он, кто ты, скажи ему правду -- скрывать ее нет тебе нужды. Но прибавь, что ты возвращаешься из-под Трои на родину, что ахейцы оскорбили тебя, не отдали доспехов Ахилла, а присудили их Одиссею. На меня можешь извести какое хочешь обвинение, я не обижусь, но горе всем арговянам, если ты не согласишься обмануть на этот раз Филоктета: без стрел его не взять нам Илиона. Употреби все усилия, чтобы завладеть его стрелами; остальное устроится само собою". Честному, прямодушному юноше не по душе была роль обманщика, он готов был сразиться с героем в открытом бою. "Юный друг мой, -- сказал в ответ ему Одиссей, -- силой нельзя с ним бороться, стрелы его не дают промаха, хитрость нужна нам да разумное слово. И я в юности ленив был на речи и скор на дело, но научил меня опыт, что мир управляется словом, не делом. Знай, что только обладая этими стрелами можно разрушить Трою". Последние слова подействовали на славолюбивого юношу; он уступил и принял на себя роль, несогласную с его прямым, откровенным характером.

Одиссей с соглядатаем удалился и оставил Неоптолема с несколькими спутниками. Вскоре увидели они Филоктета: с громкими жалобными воплями брел он к своей пещере. Увидев чужеземцев, обратился он к ним с такими словами: "Кто вы, чужеземцы, из какого вы рода, из какой страны прибыли вы на этот негостеприимный берег? Одежда на вас -- дорогая мне эллинская одежда, я мог бы понять и речь вашу. Не ужасайтесь при виде меня, дикаря; сжальтесь надо мною, над злосчастным покинутым: говорите, друзьями ли пришли вы ко мне?" Неоптолем открыл, что он сын Ахилла и возвращается из-под Трои домой. Радостно воскликнул тогда изумленный страдалец: "О сладкие звуки эллинской речи! О сын дорогого мне мужа! Любезный мне Ликомедов питомец! Так и ты был под Троей, но ведь не было тебя с нами в походе!" -- "Стало, и ты участвовал в кровавой войне?" -- спросил Неоптолем. "Так ты не знаешь, дитя мое, кто перед тобой? Ты и не слыхал моего имени, ни разу не слыхал о моих страданиях? Горе мне, злосчастному, в Элладе не знают о моих мучениях! И враги мои, безбожно покинувшие меня, смеются и хранят молчание, в то время как болезнь моя становится все сильнее и сильнее. О дитя мое, о сын Ахилла, перед тобою Филоктет, обладающий, как ты, вероятно, слыхал, стрелами Геракла. Атриды и вождь кефалленян Одиссей позорно бросили меня в этой пустыне с моей страшной, изъедающей меня язвой; увидев наконец, что после продолжительных страданий я погрузился в сон, радостно поспешили они покинуть меня и оставили лишь две жалкие тряпки и немного пищи, изверги! Как думаешь ты, дитя мое милое, каково было мне пробудиться? Как плакал я и как стенал, когда увидел, что удалились от меня все приведенные мною корабли, и нет ни одного человека, кто бы помог мне в тяжкой болезни! Куда ни обращал я взор, всюду находил лишь горе, всюду видел его в избытке. Однообразные дни проходили за днями; в этой низкой пещере избрал я себе жилище; луком добывал себе пропитание. Застрелю голубя и потащусь за ним с больною ногой своей; достану также с большим трудом воды из ключа, дров. Но у меня не было огня: я стал ударять камень о камень и ударял до тех пор, пока, с великим трудом, не удалось мне извлечь огонь; жизнь стала с тех пор сноснее, но не утихла болезнь моя. И посмотри, что это за остров! Добровольно не пристает к нему ни один корабельщик: ни гавани нет здесь, ни складочного места, ни гостеприимного крова. Кое-кто заезжал сюда поневоле; всякий выражал мне на словах свое сожаление, давал немного пищи и одежду, но никто не хотел взять меня с собою; десять лет уже томит меня здесь горе и голод, десять лет снедает ненасытная язва. Всему этому причиной Атриды и Одиссей, тем же да воздадут и им боги!"

Глубоко тронут был Неоптолем изображением страданий героя, но он подавил в себе душевное волнение и продолжал исполнять свою роль. "Да, знаю я этих Атридов и этого Одиссея, и мне они сделали много зла". И рассказал тогда он вымышленную историю о том, как Одиссей с Атридами лишил его доспехов павшего отца. Когда Филоктет услышал о смерти Ахилла, пожалел он о милом друге своем; спросил о Патрокле, о Теламониде Аяксе и узнал, что нет уже их на свете, что Нестор оплакал Антилоха, своего доблестного сына. "Горе! -- воскликнул Филоктет. -- Лучшие убиты, а презренные живут еще, жив коварный сын Лаэрта!" -- "Да, -- в ответ ему сказал Неоптолем, -- в войске арговян он теперь в величайшем почете. Но отныне далек буду я от Илиона. Там, где негодяя предпочитают честному, труса -- храброму, там меня не будет.

Теперь возвращаюсь я на родину, на скалистый Скирос: там спокойно буду жить я в доме своем". Так сказал сын Ахилла и подал Филоктету руку, будто хотел он проститься с ним и отправиться в путь. Объятый ужасом, Филоктет берет Неоптолема за руку, отцом, матерью, всем святым на свете заклинает взять его с собой на Скирос или высадить на родном берегу близ Эты. "О, обещай мне это; правда, я -- тяжкое бремя, но и всего-то пути какой-нибудь день; посади меня на самое дно корабля, на нос корабельный, на корму, туда, где всего меньше мог бы я тревожить тебя и твоих спутников: только возьми меня, заклинаю тебя Зевсом милующим". Неоптолем обещает исполнить его просьбу -- хотя на уме у него иное: думает он отвезти Пэасова сына к Илиону, а не на родину. Когда безумный от радости Филоктет хотел войти с юношей в свою пещеру, чтобы проститься с ней, появился один из спутников Одиссея, одетый в платье корабельщика, в сопровождении одного из спутников Неоптолема и передал Ахиллову сыну слух о том, что Феникс и сыновья Тезея посланы за ним и хотят силой отвезти его в стан ахейцев. "Почему же не сам Одиссей отправлен за мной?" -- спросил Неоптолем и получил ответ, что Одиссей с Диомедом отправился за Филоктетом на Лемнос; без Пэасова сына -- возвестил Гелен -- Троя не может быть взята ахейцами. Крайне раздраженный Филоктет умоляет Неоптолема, чтобы поторопился он с отъездом, чтобы не дал ему попасть в руки Одиссея: не желал он плыть к Илиону. Тогда велит ему Неоптолем поскорее захватить все, что ему нужно, и обещает тотчас же отплыть. Вместе отправляются они в пещеру, чтобы захватить там целебной травы. Когда они шли из пещеры к берегу, трижды повторился с Филоктетом страшный припадок, и все с большей и большей силой; в страшных мучениях падал он на землю. В промежутках времени между этими припадками он отдавал Неоптолему лук и стрелы, просил защитить его в случае нужды от Одиссея и заклинал не покидать его.

У Неоптолема уже были в руках желанные стрелы, но невыносимые мучения бедного Филоктета подействовали на него так сильно, что он не мог продолжать своей роли и открыл страдальцу всю правду. Филоктет в отчаянии: не ожидал он, что его обманет этот юноша. Не может Филоктет плыть к Илиону: жестоко оскорбленный ахейцами, он желает лучше погибнуть на этом пустынном острове. Он просит, он заклинает Неоптолема возвратить ему лук. И готов уже юноша, движимый состраданием, исполнить просьбу страдальца, но вдруг появился Одиссей и стал между ними. Он объявил Филоктету, тотчас же узнавшему своего старинного врага, что для общей пользы он должен отправиться под Трою, даже если возьмут его силой. Чтобы избавиться от Одиссея, Филоктет готов броситься со скалы и лишить себя жизни, но Одиссей велит слугам схватить его и удержать: для взятия Трои необходимо было ахейцам овладеть не только стрелами Филоктета, но и самим Филоктетом, сам же Одиссей удаляется с Неоптолемом, грозя оставить страдальца без стрел и лука: пусть Тевкр или какой-нибудь другой стрелок добудет стрелами Геракла великую честь. Беспомощный, раздраженный оказанной ему несправедливостью, предается Филоктет отчаянию, но вдруг возвращается Неоптолем и передает ему, несмотря на увещания гнавшегося за ним Одиссея, лук. Сожаление к несчастному, прямой характер одержали верх над чужим влиянием, и юноша решился загладить перед Филоктетом свою вину. Теперь, когда у Филоктета в руках были стрелы и лук, Одиссей должен был поспешно удалиться: не желал он, чтобы поразил его Филоктет своими неотразимыми стрелами.

Хитрый план Одиссея не удался совершенно, избрал он себе помощника, не способного на обман и хитрость. Напрасно умолял Филоктета Неоптолем уступить желанию ахейцев, напрасно ссылался на волю богов и на его собственные выгоды: глубоко оскорбленный Филоктет не мог вынести мысли, что он должен жить и действовать в обществе прежних своих мучителей. Наконец Неоптолем решился исполнить данное Филоктету обещание отвезти его на родину, и уже готовы были они к отплытию, как в божественном блеске явился Филоктету друг его Геракл, некогда обладавший знаменитыми стрелами, и склонил его исполнить волю богов. Геракл возвестил страдальцу, что под стенами Трои он получит исцеление от Асклепия, обретет -- после стольких страданий и трудов -- великую славу и вознесется на Олимп. "Стрелой своей поразишь ты Париса, виновника долгой войны и всех испытанных ахейцами страданий, и затем вместе с доблестным сыном Ахилла возьмешь и самый Илион: ничего не можете вы свершить друг без друга". Филоктет, имевший причины не доверять людям, поверил обещаниям своего божественного друга: добровольно и охотно последовал он за Неоптолемом и Одиссеем под Трою, чтобы, согласно велениям судьбы, довести злосчастную Трою до рокового конца.