Я "закончил" учебку по ремонту самоходных артиллерийских установок.

Установки в гвардейском полку, в который прибыл, наличествовали. Но тут момент: полк оказался кадрированным.

Отслуживший сразу поймет, что служба моя оказалась сладкий пряник и пионерский лагерь в одном флаконе. Гражданским штафиркам объясняю. Это такая военная доктрина у СССР была: нахуя городить танковые заводы, если на следующий день после начала войны их расхуярят стратегические бонбардировщики злых пендосов, против которых нет методов, как сейчас нет методов против Хаймарсов? Гораздо проще за полсотни лет до войны клепать танчики и аккуратно расставлять вдоль границ в чистом поле. К танчикам приклепать бэтры, пушки и прочую ебалду. Пусть тоже стоят в чистом поле. Заебутся хуярить из бомберов!

Чтоб весь этот металлолом не распиздили проходящие мимо колхозники, МО СССР выделяло пучок бойцов для охраны. Пучок бойцов назывался кадрированый полк. Мой полк оказался таким, кадрированным, и пучок состоял из сотни призывных рыл и полутора сотен офицерских (в народе – шакальих). Бойцов хватало аккурат на караульную службу согласно устава и дневальными по всякой разной хуете. Шакалы пребывали в неге. Если кто не в курсе, шакалы – это офицеры и прапорщики, дожидавшиеся часа икс, когда наступит война и в полк доставят мобилизованных. Мобиков переоденут в военную форму и отправят на фронт, где шакалы будут ими командовать, то есть превратятся в натуральных командиров!

За тем, как ржавели 9 самоходок моего полка, наблюдали пять шакалов и три бойца, один из которых дембель, которого я должен был заменить. И второй момент: из трех чурок, привезенных бухим капитаном, две (я и Талгат) оказались самоходчиками, а третья – связистом согласно записи в военном билете. Роты связи в полку не было по штату. Связиста тут же перевели в командиры танка, какая разница в какой ебалде чурка кнопки нажимает? Меня отправили в службу РАВ, то есть службу ракетно-артиллерийского вооружения, если кто не знает. Талгат, братуха из Волгограда, пошел служить натуральным самоходчиком, потому что закончил учебку, где готовили натуральных командиров самоходок.

Ну, как служить самоходчиком? Дембель, упомянутый выше, числился командиром самоходки на бумаге, по факту служил свинарем на полковом свинарнике. Талгат его заменил, отправился к свиньям. С тех пор братуху не видел.

Что могу сказать? Свезло. Свинарником оказалась бывшая немецкая свиноферма. Талгат тусовался в коттедже хозяев фермы, свиньи шарахались по остальной территории. Издалека были похожи на гончих собак, только нос пятачком сдавал их.

Отвлекся. Дележ чурок закончился, началось ожидание славян. Славянами оказались – молдаванин, русский из Казахстана и белорус. И это все. Для нашего полка других славянских призывников во всем Советском Союзе не наскребли.

В первом порыве скорби, после обличения своих невольных злодеяний, Эдип желал умереть или быть изгнанным в пустыню, но никто из фиванцев не согласился тогда исполнить просьбы злополучного царя; когда же с течением времени смягчилась скорбь его сердца и когда сам он примирился со своей судьбой, тут фиванцы нашли нужным изгнать из своей земли несчастного старца: верилось им, что его присутствие оскверняет страну и привлекает на нее несчастья. Сыновья Эдипа, Полиник и Этеокл, были в то время уже взрослыми и могли бы воспрепятствовать изгнанию отца; но так как они желали присвоить себе власть над городом, то не сопротивлялись решению фиванцев и, по изгнании Эдипа, разделили [Вместе с дядей своим Креонтом] между собой власть над Фивами таким образом, что каждому из них приходилось царствовать по году -- через два года в третий. Убогим странником вышел слепой Эдип из города, над которым некогда царствовал, и, прося подаяния, пошел бродить из города в город, из одной страны в другую. Погибнуть бы злополучному старцу, если б не было у него двух доблестных, благородных и любящих дочерей. Антигона, старшая из дочерей Эдипа, последовала за отцом и, бродя с ним по бесплодным пустыням и глухим лесам, была неотлучной водительницей старца; трудную, скитальческую жизнь с отцом она предпочла спокойному пребыванию в доме братьев. Исмена же, младшая дочь Эдипа, осталась в Фивах -- здесь она, насколько могла, служила делу отца и время от времени передавала ему весть о том, что делается в городе и в доме ее братьев.

После долгих странствований по различным странам Эдип вместе с дочерью пришел однажды в Аттику, в местечко Колон, находившееся в расстоянии получаса езды от Афин. Здесь на скале находилась роща, посвященная эвменидам. Было раннее тихое утро; мирно покоилась природа, мир проник и в многоскорбное сердце так долго страдавшего Эдипа. "Кто почтит сегодня убогим даром странника? -- спросил Эдип у ведшей его дочери. -- Немногого прошу я, но готов принять и меньше, чем прошу: с меня и того будет довольно. Приучен я к терпению страданиями, и давним временем, и мужеством души. Но остановись, дитя мое: найди, где бы мне сесть -- в священной роще или в другом месте; посади меня и осмотрись -- куда зашли мы с тобой". Антигона видит перед собой городские башни: город этот, должно быть, Афины; роща же, в которой они находятся, -- священная роща: лавр, олива и виноград растут в ней густой чащей, и поют и той чаще соловьи свои сладостные песни. Антигона посадила отца на камень, а сама хотела идти разузнать, как называется место, в котором они находились. Тут приблизился к роще один из обитателей местечка Колон; жители этого местечка должны были хранить рощу эриний и не допускать осквернения ее. Эдип хотел расспросить о месте, в котором он находился, но чужеземец прежде всего потребовал, чтобы старец вышел из священной рощи: никто из смертных не смел вступать в эту рощу. "Как же называется это место, о чужеземец? -- спросил Эдип. -- И каким богам посвящено оно?" -- "Роща эта -- достояние ужасных богинь, дочерей Земли и Мрака; народ наш называет их эвменидами -- благодушными". -- "Пусть милостиво примут они, благодушные, молящего о защите; мне не сойти уже с этого места -- таково решение судьбы моей".

Житель Колона хотел оставить старца в покое и пошел уведомить о нем своих сограждан; Эдип стал просить его объяснить подробнее место, в котором они находились. "Вся окрестная страна священна, -- сказал колонянин, -- вся страна эта посвящена Посейдону и огненосцу-титану Прометею; место же, на котором ты стоишь, посвящено эвменидам и называется медными вратами Аттики, опорой Афин, ближние селения считают основателем своим героя Колона и носят его имя. Царь же земли нашей живет вот в этом городе -- в Афинах: имя ему -- Тезей, он сын Эгея". -- "Не входит ли кто к нему, -- спросил Эдип, -- и не призовет ли его ко мне. Царь ваш за малую помощь приобрел бы великую награду". Усомнился колонянин и не поверил, чтобы немощный старик мог оказать услугу афинскому царю; но благородная наружность слепого старца внушала невольное уважение к нему, и колонянин, оставив Эдипа в священной роще, пошел в селение оповестить своих сограждан о пришествии в их страну чудного старца.

Эдип прозрел, что он пришел в то место, где ему суждено было судьбой умереть и найти себе вечное успокоение. Некогда Феб, предвещая ему постигшие его впоследствии несчастия, предсказал также, что после долгих блужданий по земле придет он наконец в святилище великих богинь, и место их будет ему пристанищем, в котором он упокоится и окончит свою жизнь; благо будет, прибавил оракул, тому, кто примет тогда скитальца, и горе тем, которые его отвергнут. Теперь, вступив в рощу эриний, Эдип познал, что они-то и суть те богини, о которых предрекал ему оракул; что эринии, преследовавшие всю его жизнь, теперь примут его дружелюбно и дадут ему мир и упокоение. Оставшись наедине с дочерью он обратился поэтому с такой мольбой к богиням-мстительницам: "Сжальтесь надо мною, грозные, блаженные богини! У вас первых нашел я приют в здешней стране; вами -- ясно мне это -- приведен я в эту рощу. Дайте же мне мир, о богини, как обещал некогда Аполлон; положите предел моей жизни, если не думается вам, что я мало еще страдал, -- я, бывший весь век рабом страданий! Услышьте меня, дочери первобытной Тьмы; услышь и ты, досточтимый город великой Паллады! Сжальтесь над бедной тенью Эдипа; не тот уже я теперь, что был прежде".

Едва успел Эдип окончить молитву, явилась толпа колонских граждан, почтенных старцев; узнав от своего согражданина, что никому не известный убогий странник проник в рощу эвменид, колоняне спешили изгнать его оттуда. "Где он, куда он, нечестивец, сокрылся? -- восклицали они. -- То скиталец, зашедший к нам из дальней страны: иначе не посмел бы он вступить в рощу грозных богинь, которых мы страшимся даже называть по имени; не взирая, мы проходим мимо святилища, раскрывая уста для того только, чтобы прошептать молитву; он же теперь, мы слышим, вошел в глубь рощи. Как не глядим, нигде не видим его". При приближении колонских граждан Эдип был уведен дочерью в глубь священной рощи: боялся он, чтобы они не изгнали его из места, где ему надлежало обрести упокоение; но когда колонские мужи стали называть его дерзким поругателем святыни -- он не вытерпел и мгновенно вышел из рощи. Старцы колонские, стоявшие вдали от чтимой ими рощи, ужаснулись при виде страдальца Эдипа. "Кто это, кто ты, о слепоокий старец? Ты, должно быть, слеп от рождения: по виду твоему думаем, что несчастие твое -- не недавнее. Но, да избежишь новых зол, выйди из рощи, подойди сюда, где можно невозбранно вести речи: в священной же роще не произноси ни слова".

Эдип повиновался требованию колонских граждан. Он взял с них обещание, что никто, вопреки его воле, не изгонит его из страны, и Антигона тихо и осторожно вывела его за руку из рощи эвменид. Приблизясь к старцам и отвратив, по требованию их, лицо от священной рощи, Эдип сел на камень. Теперь только стали расспрашивать его старцы -- кто он и откуда. Эдип уклонялся сначала от вопросов и просил старцев не пытать его вопросами, но наконец должен был уступить им. "Известен ли вам кто-нибудь из дома Лая?" -- "О ужас!" -- "И из рода Лабдака?" -- "О Зевс! Великий Зевс!" -- "Не знаете ли несчастного Эдипа?" -- "Так это ты?" -- "Не страшитесь того, что сказал я". -- "О горе, горе! Несчастный!.." Полные тоски, безмолвно стояли перед Эдипом старцы и не знали, что делать им с несчастным; Эдип же в нетерпении ожидал, что скажут колонские граждане, услыхав его страшное имя. Наконец старцы потребовали, чтобы Эдип вместе с дочерью немедленно удалился из их страны: устрашились они, чтобы пребывание у них преступного Эдипа не навлекло на их страну гибели и гнева богов. Тщетно напоминал им Эдип о данном ему обещании, тщетно молила их Антигона старцы требовали, чтобы он немедленно оставил страну их. "И так лжива повсюдная молва, -- начал тогда Эдип, -- будто Афины благочестивее всех других городов Эллады и всегда готовы принять под защиту и злополучного чужеземца, и несправедливо преследуемого, и молящего о помощи!" Объяснил Эдип колонянам, что преступления его невольные, что дела свои он скорее выстрадал, чем совершил, что он приходит к ним святым и чистым, неся с собою благо стране их. "Вот когда придет ваш правитель, вы убедитесь в словах моих", -- сказал он в заключение. Тут только смягчились колонские граждане и согласились дожидаться прибытия царя своего.

Между тем Антигона увидала, что вдали но дороге к месту, где они находились, едет женщина, сопровождаемая служителем. Едет она на прекрасном коне, лицо ее прикрыто широкими полями шляпы. Долго всматривалась в эту женщину Антигона и наконец признала в ней сестру свою Исмену. Велика была радость Эдипа и дочерей его, но и много скорбных, горьких слез пролили они при этом свидании. Наконец Эдип спросил дочь о причине ее прибытия в Колон. Стала тогда Исмена рассказывать про братьев: сначала предоставили они престол Креонту, ибо страшились гибельной судьбы, тяготевшей над их домом; теперь же какой-то бог внушил в их преступные сердца желание царствовать над фиванской землей. Младший брат лишил Полиника престола и изгнал его из отчизны. Полиник же, как рассказывают в Фивах, бежал в Аргос, там снискал себе новое родство, друзей и союзников и идет с ратью на Фивы в намерении покорить землю Кадма или же пасть в битве. Исмена сообщила отцу, что фиванцам сказано от оракула: тогда только они останутся победителями в предстоящей им войне, когда в земле их будет Эдип, живой или мертвый, -- в нем вся сила их. "Губили тебя прежде боги, -- закончила Исмена, -- теперь же возносят". -- "Грустно -- пав юношей, подняться старцем", -- отвечал ей Эдип. Фиванцы положили овладеть Эдипом, и Креонт отправился уже из Фив искать его. Но не хотел Креонт впустить Эдипа в свою землю, а имел намерение поместить его на границе -- дабы не привлек он гнева богов и гибели на родную страну; хотели фиванцы и погребать Эдипа не в своей земле, а на границе ее. Разгневанный Эдип твердо решился не следовать за Креонтом.

Наконец пришел и царь афинский Тезей. Он тотчас узнал Эдипа, дружески приветствовал его и с участием спросил, какую нужду имеет он в нем. "Я готов сделать для тебя все, что могу, -- сказал великодушный царь Эдипу. -- Сам я перенес много горя в то время, как рос на чужбине". -- "Я принес тебе в дар свое несчастное тело -- нет в нем красы, но много принесет оно тебе пользы, если ты схоронишь его в своей земле". Одного только просил Эдип у Тезея -- приюта на последние дни жизни и погребения по смерти; могила его будет стражем и защитой Аттики. "Ты думаешь, Тезей, -- говорил Эдип, -- что услуга, о которой я прошу тебя, дело маловажное; нет, тебе предстоит немалая борьба. Фиванцы, изгнавшие меня из своей земли, теперь хотят перевести меня к себе насильно. Знают они от оракула, что им суждено потерпеть великое поражение на этой земле, у моей могилы, в то время когда возгорится вражда между ними и вами. Мой холодный, погребенный в земле труп напьется их горячей крови, если только Зевс -- еще Зевс, и Феб -- сын Зевса". -- "Кто же может отвергнуть благосклонность такого человека? -- отвечал Тезей. -- Исстари роды наши были связаны узами дружбы; ты пришел к богиням как молящий о защите, и немалый дар несешь ты мне и всей земле нашей. По всему этому я охотно дам тебе в моей стране убежище и защиту. Коли хочешь оставаться здесь, я велю охранять тебя этим мужам; если же ты предпочтешь идти со мной в город -- иди свободно". Эдип пожелал остаться в Колоне: ведал он от оракула, что здесь он из гроба одержит победу над изгнавшими его из своей земли; боялся он одного только -- чтобы фиванцы, напав на него, не увели его за собой. Тезей успокоил его, уверив, что сильный народ афинский не допустит фиванцев совершить такое дело, и затем пошел вместе со всем присутствовавшим народом к алтарю Посейдона: намерен он был принести богу великую жертву.

Так обрел себе наконец Эдип надежную защиту и мог теперь спокойно оставаться в Колоне. Старцы колонские, оставшиеся охранителями его, стали ему восхвалять красоту окрестных мест и величие своей отчизны. "Пришел ты, друг, -- говорили старцы, -- в самое лучшее место этой богатой конями страны -- в белый Колон [Колон назван белым по обилию известковых скал]; здесь, в глубине цветущих долин, сладкозвучней чем где-либо поют соловьи -- любят они темную зелень плюща и обильную плодами тенистую чащу виноградных лоз, в которую не проникает никакой бурный ветер; ходит по той чаще неистовый бог Дионис в хоре нимф, своих божественных кормилиц. Поимый небесной росой расцветает там прекрасногроздный нарцисс и золотистый шафран; никогда не иссякают здесь без умолку журчащие потоки Клеорисса: обновляясь и оживая, льются они по широким полям. Любят край наш хоры муз и Афродита с золотыми вожжами [Афродита ездила в золотой колеснице, запряженной конями, голубями и воробьями; отсюда и название: золотовожжая]. Здесь растет дерево, какого не производила ни одна из стран Азии, не производил и великий остров Пелопса; грозно копьям врагов то дерево -- украшенная блестящей листвой олива; ни юный летами царь враждебной земли, ни престарелый вождь враждебной рати не сгубят дерева [Юный царь персидский Ксеркс предал огню акрополь, но не в силах был уничтожить в нем старой оливы, посаженной, по преданию, самой Афиной; из обгорелого пня дерева тотчас же вырастали могучие молодые побеги. Старый вождь враждебной рати, о котором здесь говорится, есть Архидам: во время Пелопоннесской войны он много раз опустошал Аттику, но не коснулся священного дерева Афины, страшась гнева богини]: вечно блюдут его всевидящие взоры Зевса и светлоокой Афины. И еще другой красой нашей земли можем мы похвалиться, дарами великого бога: конями и морской силой. Владыка Посейдон, сын Кроноса, даровал нашей земле эту славу: здесь впервые создал он узду для укрощения коней; и дивно летит по морским волнам многовесельный корабль, послушный рукам человека, сопровождаемый хором тьмачисленных нереид".

Прославленному могуществу Афин предстояло испытание: из Фив в Аттику прибыл Креонт в сопровождении вооруженных мужей. С ласковыми речами обратился он к колонским старцам, видимо, устрашенным его появлением. "Хилый старик, пришел я не со злым намерением, не для того, чтобы дозволить себе насилие над городом, который считаю могущественнейшим в Элладе. Нет, хочу я мирно убедить моего зятя, любезного мне Эдипа, возвратиться в Фивы". Затем обратился Креонт к злополучному слепцу и именем всего фиванского народа умолял его воротиться. Притворно изображая глубокую скорбь о бедствии старца, о скитальческой, нищенской жизни юных дочерей его, Креонт заклинал Эдипа не обнаруживать более перед светом семейного позора, а скрыться в кругу милых ближних. Эдип проник в тайный смысл льстивых речей своего шурина, прежде так мало обращавшего внимание на родство, и, не тая гнева, раскрыл его злые замыслы: "Пришел ты не с тем, чтобы возвратить меня семье; на границе фивской земли хочешь ты бросить меня, чтобы избавить свой город от гневной кары афинян. Но не бывать этому, а будет, что в стране твоей навеки поселится моя мстительница тень. Нечестивым же сыновьям моим из всего наследия достанется не больше, чем нужно мертвым. То знаю лучше, чем знаешь ты: то Зевс открыл мне и вещий сын его Феб. Уходи же и оставь нас: не худо мы проживем и здесь, когда довольны". Как скоро увидел Креонт, что Эдип проник в его намерения и что мирным путем с ним не сладить, он обратился к насилию. И прежде прибегал он к этому средству; так, вооруженным людям велел он схватить и привести к себе Исмену, которая по совету колонских старцев послана была отцом на священное место холма, чтобы совершить там возлияние эвменидам. В гневе открыл он это Эдипу и в то же время готов был захватить с собою оставшуюся с отцом Антигону. Тронутые воплями и мольбами Эдипа, старцы стали сопротивляться Креонту, но были слишком слабы перед вооруженною силой. На громкие крики их не вдруг пришли к ним на помощь сограждане. Антигона была уведена, и отчаяние овладело Эдипом. Креонт же обратился к нему с наглою речью: "Ну вот, старик, у тебя отняты твои посохи; не будет тебе теперь в пути опоры. Но так как желаешь ты взять верх над друзьями и отчизной, то побеждай. Поздно узнаешь ты, что ни прежде добра себе не сделал ты, ни ныне. Назло друзьям поддался гневу ты, а гнев всегда тебе был на погибель". Так сказал Креонт и хотел удалиться, но старцы стали удерживать его и требовали, чтобы дал он свободу дочерям слепца. Тогда Креонт дерзнул схватить и самого Эдипа. Страшные проклятия изрек тогда Креонту старец: "Пусть Гелиос всевидящий даст испытать тебе на старости такую же участь, какую я терплю". На призыв колонян вовремя подоспел Тезей, и когда услышал он от Эдипа, какие насилия совершил Креонт, тотчас же послал в погоню за похитителями конный и пеший отряды. Креонту же, как своему пленнику, повелел следовать за собой и указать, где скрыл он, если скрыл, дочерей Эдипа. Мужи, посланные Тезеем, одолели фиванцев и отняли у них обеих дев. Креонта же великодушный Тезей отпустил на родину.

С трогательною радостью встретил Эдип милых дочерей и не мог выразить всей глубокой благодарности своей Тезею за доброе дело. Но все еще не успокоился бедный старец. Недавно изгнанный, презренный, теперь, по воле богов, стал он предметом домогательств, желанным гостем. Полинику, который с аргосским войском приближался уже к Фивам, было предречено, что тогда восторжествует он над врагами, когда отец будет на его стороне. И вот войско отправило Полиника в Колон. Боясь, что отец немилостиво примет его или даже отвергнет совсем, Полиник припал к алтарю Посейдона, желая выказать свое благочестие и вместе предохранить себя от обиды. Когда услышал Эдип, что близ него находится сын, так тяжело перед ним согрешивший, он не хотел допускать его до себя, но Тезей и Антигона убедили Эдипа выслушать сына. Громко рыдая, упал Полиник к ногам старца. Не помышлял он, что встретит отца в таком жалком виде; бедный, стоял перед ним слепой старец в ветхой, грязной одежде, всклокоченные волосы его развевались по ветру. "Сознаюсь я, злосчастный, забыл я об отце моем. Но для всякой вины у Зевса есть милость. Милостив будь же и ты, о отец мой! Прости мне, в чем я согрешил перед тобой. Молчишь ты, отвращаешь от меня лицо. О, не отпускай меня от себя без ответа! Сестры! Вы попытайтесь тронуть отца, да не презрит он приближающегося к нему под защитой бога, да не отгонит его от себя, не молвив слова", А в ответ ему Антигона: "Сам ты поведай, о злосчастный брат, что привело тебя сюда: быть может, речь твоя и развяжет ему уста". И рассказал тогда Полиник отцу, как свергнут был с престола и изгнан из Фив; как, изгнанный Этеоклом, в Аргосе, у царя Адраста нашел он радушный прием и породнился с этим могучим властителем, как аргосское войско, вышедши с ним против Фив с целью возвратить ему престол, грозно раскинулось уже по земле фиванской. И стал Полиник просить отца идти с ним на Фивы и своим присутствием доставить ему победу. "Чью сторону ты примешь -- если верить богам -- с тем и победа будет. Умоляю, последуй за мной. С тобой без труда низвергну с трона ненавистного брата: тебя на троне я утвержу и утвержуся сам. Но без тебя я и спастись не в силах". -- "О нечестивый! -- сказал в ответ ему разгневанный старец. -- Ты был виной, что я лишен отчизны, что я ношу одежду, вид которой тебя трогает до слез. Но не помогут слезы: я должен подчиниться року. О дети-изверги! На гибель вы обрекли меня: лишь этим дочерям, кормилицам моим, обязан я тем, что еще жив. Но скоро отомстит обоим вам мой дух-каратель. Не удастся тебе разрушить Фивы; скорее падешь ты, в крови родного брата запятнанный, а брат -- в твоей крови. От взаимных ударов падете вы. Прочь с глаз моих, презренный! Неси проклятья, какие на тебя призвал я! Иди и возвести твоим друзьям в бою и всем надменным, что детям в дар определил Эдип". Устрашенный проклятием отца, Полиник удалился. Антигона хочет еще нежными речами уговорить брата не нападать с аргосским войском на Фивы, предотвратить исполнение страшных проклятий отца: но не хочет Полиник выказать себя трусом, не хочет отступать без боя и оставлять брату своему ненавистному обладание Фивами. И вот, увлекаемый неодолимою силой отчего проклятия, устремляется он на верную смерть в роковой войне против родного города.

Не удались фиванцам их попытки увести Эдипа из места, в котором он должен был умереть. Приблизился наконец час его кончины. Раздались удары грома, и все присутствовавшие исполнились ужаса; самому же Эдипу гром тот служил знамением близкой смерти. Стал он звать Тезея, удалившегося от него для окончания жертвоприношения: боялся он, что Тезей не застанет его живым. Трижды прогремел гром, и старцы Колона громким голосом стали звать своего царя. Пришел Тезей и узнал от Эдипа, что удары грома -- знамение близкой кончины его. "Хочу умереть, не обманув тебя и граждан афинских в том, что обещал", -- сказал Эдип. Место, где надлежало умереть ему, он надеялся найти сам, без вожатого; Тезей не должен был говорить никому, где находится могила Эдипа: она будет защитой от всех врагов. Еще нечто должен был открыть Тезею Эдип, но лишь наедине и с условием, чтобы Тезей хранил открытое как великую тайну и передал перед смертью старшему сыну, а он -- своему наследнику. Простясь со страной афинской и с гражданами города и благословив их, Эдип, сопровождаемый Тезеем, дочерьми своими и несколькими служителями, отправился на место, где он должен был умереть. И -- чудо! -- слепой и дряхлый старец пошел бодро, без помощи вожатого; как бы ведомый незримой рукой, дошел он до того места, где находится темный спуск в подземное царство. Здесь сел он, снял с себя убогое одеяние; велел дочерям принести воды из священного источника, омыть его той водой и надеть на него чистые одежды. Когда все это было исполнено, из подземной глубины послышались раскаты. Дочери Эдипа бросились к отцу и громко зарыдали; он обнял их и сказал: "Дети мои, с этой поры у вас не станет отца, у вас отнят будет тот, кто любил вас больше всего в мире". Долго проливали слезы страдалец Эдип и его дочери, и когда стихли их рыдания, из подземной глубины послышался голос, исполнивший ужасом всех присутствовавших. "Скорей, Эдип! -- вещал таинственный голос. -- Что медлишь ты так долго?" Услыхав это, Эдип подозвал к себе Тезея, вложил руки дочерей своих в его руку и просил его не покидать сиротеющих дев. Затем простился он со своими детьми и со всеми бывшими с ним и отослал их прочь, оставив при себе одного Тезея: только Тезею можно было присутствовать при последних минутах страдальца. Громко рыдая, оставили девы умирающего отца. Когда они со своими проводниками отошли от него и, немного спустя, оглянулись назад, Эдипа было уже не видно. Тезей же стоял, заслонив очи рукой: словно перед ним явился страшный, невыносимый для зрения призрак; потом видят: он простирает руки к земле и поднимает их к небу -- творил он молитву подземным богам и богам Олимпа. Но какой смертью скончался Эдип, этого никто не видал, кроме Тезея. Не был страдалец убит огненосной стрелой Зевса, не был унесен бурей; может быть, земля, расступясь, дружелюбно приняла его, или какой-нибудь вестник богов мирно низвел его в темную подземную обитель теней, и здесь страдалец, примиренный с мстительными эриниями, обрел себе вечный мир и успокоение. Не ведомая никем могила его была во все времена крепким оплотом для аттической земли.