Я "закончил" учебку по ремонту самоходных артиллерийских установок.

Установки в гвардейском полку, в который прибыл, наличествовали. Но тут момент: полк оказался кадрированным.

Отслуживший сразу поймет, что служба моя оказалась сладкий пряник и пионерский лагерь в одном флаконе. Гражданским штафиркам объясняю. Это такая военная доктрина у СССР была: нахуя городить танковые заводы, если на следующий день после начала войны их расхуярят стратегические бонбардировщики злых пендосов, против которых нет методов, как сейчас нет методов против Хаймарсов? Гораздо проще за полсотни лет до войны клепать танчики и аккуратно расставлять вдоль границ в чистом поле. К танчикам приклепать бэтры, пушки и прочую ебалду. Пусть тоже стоят в чистом поле. Заебутся хуярить из бомберов!

Чтоб весь этот металлолом не распиздили проходящие мимо колхозники, МО СССР выделяло пучок бойцов для охраны. Пучок бойцов назывался кадрированый полк. Мой полк оказался таким, кадрированным, и пучок состоял из сотни призывных рыл и полутора сотен офицерских (в народе – шакальих). Бойцов хватало аккурат на караульную службу согласно устава и дневальными по всякой разной хуете. Шакалы пребывали в неге. Если кто не в курсе, шакалы – это офицеры и прапорщики, дожидавшиеся часа икс, когда наступит война и в полк доставят мобилизованных. Мобиков переоденут в военную форму и отправят на фронт, где шакалы будут ими командовать, то есть превратятся в натуральных командиров!

За тем, как ржавели 9 самоходок моего полка, наблюдали пять шакалов и три бойца, один из которых дембель, которого я должен был заменить. И второй момент: из трех чурок, привезенных бухим капитаном, две (я и Талгат) оказались самоходчиками, а третья – связистом согласно записи в военном билете. Роты связи в полку не было по штату. Связиста тут же перевели в командиры танка, какая разница в какой ебалде чурка кнопки нажимает? Меня отправили в службу РАВ, то есть службу ракетно-артиллерийского вооружения, если кто не знает. Талгат, братуха из Волгограда, пошел служить натуральным самоходчиком, потому что закончил учебку, где готовили натуральных командиров самоходок.

Ну, как служить самоходчиком? Дембель, упомянутый выше, числился командиром самоходки на бумаге, по факту служил свинарем на полковом свинарнике. Талгат его заменил, отправился к свиньям. С тех пор братуху не видел.

Что могу сказать? Свезло. Свинарником оказалась бывшая немецкая свиноферма. Талгат тусовался в коттедже хозяев фермы, свиньи шарахались по остальной территории. Издалека были похожи на гончих собак, только нос пятачком сдавал их.

Отвлекся. Дележ чурок закончился, началось ожидание славян. Славянами оказались – молдаванин, русский из Казахстана и белорус. И это все. Для нашего полка других славянских призывников во всем Советском Союзе не наскребли.

Царь калидонский Ойней приносил однажды богам благодарственные жертвы: Деметре -- полевые плоды, Вакху -- вино, Афине -- масло олив. Каждому из богов принес Ойней подобающую жертву, только алтари Артемиды остались без жертвенного курения. Прогневал он этим богиню, и наслала она на поля Ойнея дикого, страшною вепря. Был тот вепрь величиной с быка; огнем горели у него налитые кровью глаза, копьями торчала щетина, а клыки не уступали величиной бивням слона; от знойного дыхания вепря блекла трава и увядали листья на деревьях. Страшные опустошения производил дикий зверь на полях Калидонских: опустошал он и тучные нивы, и цветущие виноградники; с корнями вырывал из земли оливы и другие деревья в садах. Пастухи калидонские не могли более пасти стада: лютого хищника не только нельзя было отогнать от стада собаками -- он ломал и умерщвлял самых сильных и ярых быков. Жители Калидона считали себя безопасными только в стенах города. В такой беде юный герой калидонский Мелеагр, сын Ойнея, призвал из всех стран Эллады самых неустрашимых и могучих мужей и с ними пошел на лютого вепря. Пришли в Калидон по зову Мелеагра оба Диоскура: Кастор и Полидевк; пришли Тезей с Пирифоем, сыновья Афарея Идас, и Линкей, Полей и Теламон; явились из Фессалии Ясон и Адмет, из Фив -- Ификл и Иолай, из Элиды -- Эврит и Ктеат и много других охотников и героев. Из Аркадии на калидонскую охоту пришла Аталанта, дева, обитавшая в лесах с самой ранней молодости. Тотчас по рождении она брошена была в лесу; здесь нашла ее медведица и вспоила своим молоком, потом ее призрели у себя звероловы, и от них научилась она искусству охоты. По красоте своей и быстроте бега подобная покровительнице своей Артемиде, Аталанта, подобно ей, чуждалась любви и всю жизнь хотела остаться девой [Впоследствии Аталанта вышла замуж. Чтобы напугать женихов, она устроила состязание: она обещала отдать руку тому, кто победит ее; побежденный же должен был пасть от ее копья. Многих умертвило уже это копье, но, несмотря на то, нашелся еще один искатель руки Меланион; палимый любовью, он решился вступить в состязание с Аталантой и победил ее посредством хитрости: когда они начали бег, Меланион, забежав вперед, бросил на землю три золотых яблока, полученные им от Афродиты, а в то время как Аталанта поднимала их с земли, он успел добежать до условной черты и остался, следовательно, победителем. Так добыл Меланион руку Аталанты. От брака их родился Парфенопей, один из героев первой фиванской войны]. И одевалась она совершенно так же, как Артемида. Волосы заплетала она искусно сзади в одну косу, ее короткая охотничья одежда застегивалась на правом плече гладкой пряжкой, на левом висел костяной колчан, наполненный стрелами; в левой руке был у нее лук. Лишь только увидал Мелеагр прекрасную, стройную деву, он почувствовал к ней любовь. "Счастлив тот, -- сказал он, -- кого она выберет себе в супруги".

Девять дней Ойней угощал своих гостей; на десятый отправились они на вепря. Пришли они в темный и густой лес; до высокоствольных деревьев этого леса никогда еще не касался топор дровосека. Здесь одни из них стали расправлять сети, другие спускали со своры собак, третьи исследовали лесные тропинки, сгорая нетерпением найти скорее ход к логовищу страшного зверя. Идя далее, они в скором времени дошли до глубокой ложбины, дно которой поросло густым ивняком, непроходимой чащей тростника и осоки. Как молния из черной тучи, выскочил из этой чащи вепрь, поднятый криками охотников и бросился на них. Громкими криками встретили его охотники и уставили против него остроконечные копья свои. Зверь бросается в сторону, бьет и увечит набегающих на него собак и пробивается сквозь их свору. Со всех сторон летят в него копья; но одни из охотников, по поспешности и горячности, не попадают в цель, копья же других, ударяясь в жесткую щетину, отскакивают назад или наносят только легкие раны. Придя в еще большую ярость, вепрь снова обращается назад и, как камень, пущенный тараном, бросается на охотников. Трех из них он повергает на землю и нападает уже на четвертого -- на Нестора, стяжавшего впоследствии столь громкую славу; погиб бы тут преждевременно Нестор, если бы не успел вовремя вскочить на ветви соседнего дуба. В лютой ярости зверь стал точить клыки свои о ствол дуба и, изощрив их таким образом, поразил ими ближайшего к себе неприятеля. В это время близнецы Диоскуры Кастор и Полидевк, сидевшие на высокорослых конях, готовы были нанести вепрю своими блестящими копьями тяжелые раны, но вепрь убежал от них и скрылся в темной чаще леса, в которой его нельзя было преследовать на коне, нельзя было даже попасть в него копьем. Бросились по следам зверя Теламон с Пелеем, а также и Аталанта. Пустила Аталанта стрелу и метко попала в вепря, нанесла ему рану около уха. То была первая рана, от которой щетина зверя обагрилась кровью. Мелеагр первый увидал кровь и, указывая на нее товарищам, сказал Аталанте: "Тебе, о дева, должна принадлежать честь победы!" Охотники покраснели от стыда, видя, что всех их превзошла женщина. Раздраженные, бегут они вслед за убегающим зверем и тучами бросают в него стрелы и копья, но горячность их еще более портит дело. Аркадянин Анкей, исполин необычайной силы, догнал вепря и, подняв обеими руками секиру, воскликнул: "Вот увидите, может ли женщина владеть оружием лучше мужчины! Если бы зверя стала теперь защищать сама Артемида -- и то ему не уйти от моей руки!" Так похвалялся Анкей, уязвленный успехом своей соотечественницы, и замахнулся уже он на вепря секирой, но прежде чем успел нанести ему удар, упал окровавленный на землю: лютый зверь всадил ему в тело оба клыка. Наконец, после многих промахов других охотников, Мелеагр нанес зверю копьем рану в спину. Заметался зверь и пришел в неистовую ярость; Мелеагр же подскочил к нему и нанес ему еще рану -- под лопатку. От этой раны вепрь упал на землю и умер. С радостными криками спешат к победителю охотники и признают за ним право на добычу, дивятся они страшному зверю, лежащему распростертым у их ног. Мелеагр, став ногой на голову вепря, мечом снял с него шкуру и, подавая ее Аталанте, сказал ей: "Возьми, дева Аркадии, принадлежащую мне добычу, ты достойна разделить со мной славу победы". С радостью приняла дева дар Мелеагра. В толпе охотников послышался тогда шум негодования, и два сына Фестия -- Плексипп и Токсей, дяди Мелеагра по матери, с поднятыми кулаками бросились на Аталанту и закричали: "Оставь сейчас же добычу и не присваивай себе того, что должно принадлежать нам; иначе не спасет тебя ни красота, ни защита Мелеагра". Тут вскипел Мелеагр бурным гневом: "Знайте же вы, не признающие заслуг и прав других, знайте, что угроза -- не то, что дело!" Так закричал на них герой и вслед за этим поразил мечом сперва Плексиппа, а потом и другого дядю.

В это время Алфея, мать Мелеагра, шла в храм принести богам благодарственную жертву за победу, дарованную ее сыну. На пути в храм встретила она людей, уносивших трупы ее братьев. С громкими воплями бьет Алфея себя в грудь, снимает с себя златотканые, праздничные одежды и облекается в черное, траурное платье. Когда же узнала она, что братья ее пали от руки Мелеагра, печаль ее сменяется гневом, жаждет она мести, хочет покарать убийцу. При рождении Мелеагра в покой Алфеи пришли три богини судьбы и бросили в пламя очага головню: "Пока не погаснет головня, -- сказали они, -- до тех пор будет жив и младенец". Когда богини удалились, Алфея встала со своего ложа, выхватила из огня головню и спрятала ее, желая продлить жизнь сына на возможно долгое время. Теперь, когда сердце Алфеи объято было жаждой мести, достала она роковую головню, бросила ее на очаг, положила под нее хвороста и зажгла этот хворост. Четыре раза готова была она сжечь головню, и четыре раза останавливалась, отходила от очага: чувство матери боролось в ней с чувством сестры. Лицо ее то бледнело от скорби, то пламенело гневом, то выражалась в нем гневная суровость, то -- сострадание и готовность простить сына. Как колеблется на воде челн, гонимый ветром против течения, так колебалась дочь Фестия между двумя равносильными влечениями сердца. Наконец любовь к братьям взяла верх над любовью к сыну. "Пусть смерть поразит моего сына! -- воскликнула она. -- Придите сюда, тени братьев моих, посмотрите, какую жертву приношу я фуриям! Злодеянием караю я злодеяние, смертью искупаю смерть. Видите ли, дорогие тени, что я делаю ради вас; примите мою искупительную жертву: нелегко приносить мне эту жертву, предавать смерти сына". Так говорила она и, отвратив лицо, дрожащей рукой бросила роковую головню в пламя.

Когда огонь охватил головню, из нее послышался -- так показалось, по крайней мере, Алфее -- жалобный вздох. В то же время юный Мелеагр, не ведавший, что творит над ним разгневанная мать, был поражен нестерпимой, жгучей болью. Первоначально он мог еще переносить эту боль, но вскоре становится он перед ней бессилен и сетует тогда, что приходится ему умирать бесславной смертью, завидует судьбе друзей, павших в битве с вепрем. С громкими стонами зовет он к себе престарелого отца, братьев, сестер и горячо любимую жену; вместе с ними призвал он к себе, может быть, и мать свою. Чем более пожирал огонь роковую головню, тем сильнее и мучительнее становилась боль, терзавшая Мелеагра; когда же головня догорела и превратилась в пепел, юный герой испустил дух.

Пораженный скорбью, оплакивал гордый Калидон своего героя; более же всех других скорбели о нем отец его, жена и сестры. Мать же Мелеагра, осознав всю тяжесть вины своей, мечом пронзила себе грудь.