Я "закончил" учебку по ремонту самоходных артиллерийских установок.

Установки в гвардейском полку, в который прибыл, наличествовали. Но тут момент: полк оказался кадрированным.

Отслуживший сразу поймет, что служба моя оказалась сладкий пряник и пионерский лагерь в одном флаконе. Гражданским штафиркам объясняю. Это такая военная доктрина у СССР была: нахуя городить танковые заводы, если на следующий день после начала войны их расхуярят стратегические бонбардировщики злых пендосов, против которых нет методов, как сейчас нет методов против Хаймарсов? Гораздо проще за полсотни лет до войны клепать танчики и аккуратно расставлять вдоль границ в чистом поле. К танчикам приклепать бэтры, пушки и прочую ебалду. Пусть тоже стоят в чистом поле. Заебутся хуярить из бомберов!

Чтоб весь этот металлолом не распиздили проходящие мимо колхозники, МО СССР выделяло пучок бойцов для охраны. Пучок бойцов назывался кадрированый полк. Мой полк оказался таким, кадрированным, и пучок состоял из сотни призывных рыл и полутора сотен офицерских (в народе – шакальих). Бойцов хватало аккурат на караульную службу согласно устава и дневальными по всякой разной хуете. Шакалы пребывали в неге. Если кто не в курсе, шакалы – это офицеры и прапорщики, дожидавшиеся часа икс, когда наступит война и в полк доставят мобилизованных. Мобиков переоденут в военную форму и отправят на фронт, где шакалы будут ими командовать, то есть превратятся в натуральных командиров!

За тем, как ржавели 9 самоходок моего полка, наблюдали пять шакалов и три бойца, один из которых дембель, которого я должен был заменить. И второй момент: из трех чурок, привезенных бухим капитаном, две (я и Талгат) оказались самоходчиками, а третья – связистом согласно записи в военном билете. Роты связи в полку не было по штату. Связиста тут же перевели в командиры танка, какая разница в какой ебалде чурка кнопки нажимает? Меня отправили в службу РАВ, то есть службу ракетно-артиллерийского вооружения, если кто не знает. Талгат, братуха из Волгограда, пошел служить натуральным самоходчиком, потому что закончил учебку, где готовили натуральных командиров самоходок.

Ну, как служить самоходчиком? Дембель, упомянутый выше, числился командиром самоходки на бумаге, по факту служил свинарем на полковом свинарнике. Талгат его заменил, отправился к свиньям. С тех пор братуху не видел.

Что могу сказать? Свезло. Свинарником оказалась бывшая немецкая свиноферма. Талгат тусовался в коттедже хозяев фермы, свиньи шарахались по остальной территории. Издалека были похожи на гончих собак, только нос пятачком сдавал их.

Отвлекся. Дележ чурок закончился, началось ожидание славян. Славянами оказались – молдаванин, русский из Казахстана и белорус. И это все. Для нашего полка других славянских призывников во всем Советском Союзе не наскребли.

По смерти Эгея царем в Афинах стал Тезей. Мудрыми учреждениями и законами он установил в государстве такой порядок, что почитался истинным основателем Афинского царства. Правил он кротко, человеколюбиво, и царство его почиталось убежищем для всех утесненных и преследуемых. Так, кроме славы великого героя Тезей стяжал славу мудрого правителя. Но жажда подвигов, томившая его душу, не давала ему покоя и часто уводила его далеко за пределы Афинского царства. Он принимал участие в калидонской охоте, в походе аргонавтов и, вместе с Гераклом, ходил в страну амазонок. Во время последнего похода он взял в плен амазонскую царицу Антиопу, привел ее в Афины и здесь вступил с ней в брак. Войнолюбивые амазонки не могли перенести такого позора. Сильной ратью пошли они на Элладу, чтобы отомстить грекам за поражение и освободить из плена свою царицу. Они дошли до Афин и взяли приступом город; афиняне удалились в крепость, амазонки же расположились на холме Арея. На соседней равнине загорелась жаркая битва, в которой Антиопа, полная страстной любви к мужу, билась вместе с ним в рядах афинского войска до тех пор, пока, пораженная в грудь копьем, не пала к ногам супруга. Эта горестная для обеих сторон потеря ослабила ярость битвы и повела к торжественному примирению. По заключении мира амазонки отступили.

Антиопа родила Тезею сына Ипполита. Отец послал мальчика на воспитание в Трезену, к деду своему по матери Питфею. Вырос Ипполит и стал прекрасным юношей; много дев пылало к красавцу любовью. Но целомудренный юноша холоден был к красоте и любви; его подругой была чистая, девственная Артемида: вместе с ней блуждал он по лесистым горам, охотясь на ланей и вепрей, и пренебрегал дружбой с Афродитой. Гневом воспылала на него за это богиня любви и положила погубить гордеца, вселив нечистую любовь к нему в сердце мачехи его Федры. Федра была дочь Миноса, младшая сестра Ариадны. Тезей вступил с ней в брак, находясь в преклонных уже летах. Так была похожа Федра на свою старшую сестру, что когда Тезей ввел в свой дом молодую жену, ему казалось, будто он снова переживает счастливые дни юности и видит осуществление надежд и мечтаний своей молодости. Только то упустил из виду Тезей, что лета его не соответствовали летам молодой жены и что красота юности, которой он привлекал некогда любовь, давно уже миновала.

Однажды Ипполит пришел из Трезены в Афины на праздник Элевзинских таинств. Тут Федра увидала в первый раз своего пасынка: таким же красавцем был Тезей в лета молодости. С первой же встречи Федра горячо полюбила юношу -- такова была воля Афродиты. Таила она свою страсть и старалась подавить ее, но бессильна была ее воля, не властна была она над собою. Когда Ипполит ушел опять в Трезену, Федра на высоком холме построила храм Афродите; здесь часто просиживала она но целым дням и, томимая страстью, смотрела на дальний берег, где жил ее пасынок. В скором времени Тезей должен был ехать вместе с нею в Трезену и пробыл там довольно долго. Близость прекрасного юноши еще больше усилила любовь к нему Федры. Она уже не хотела подавлять своей страсти: муки любви стали для нее наслаждением и счастьем. В то время как Ипполит упражнялся в единоборстве на арене, царица садилась под тень миртового дерева, на ступени храма Афродиты, стоявшего на ближнем холме, и отсюда, никем не зримая, любовалась красотой юноши и не сводила глаз с него, и когда мучения страсти становились невыносимы, царица, заливаясь слезами, рвала листья мирта и пронзала их булавкой. Так изводилось пагубной страстью ее болящее сердце; сохла она, и увядала ее краса. День и ночь томилась она в своем одиноком тереме, бледная и недужная, и наконец решилась умереть. Три дня отвергала она всякую пищу и, полуживая, недвижимо лежала на своем ложе, и никто не мог постичь причины ее страданий. Приходит наконец к царице ее старая кормилица и начинает расспрашивать о ее горе; несчастная царица открывает ей свою тайну. Хитрая кормилица, питавшая к своей госпоже безрассудную, слепую любовь, задумала открыть Ипполиту, как любит его мачеха, и убедить его не отвергать ее чувства. Узнав о намерении кормилицы, Федра не поощрила ее ни одним словом, но и не воспретила ей исполнения задуманного.

Ипполит только что возвратился из нагорных лесов, где охотился он со своими сверстниками. В их веселом обществе, воспевая хвалебные гимны, отправился он к храму защитницы своей девственной Артемиды. Украсив статую богини венком из цветов, он беззаботно пошел назад, в дом деда своего Питфея. Здесь встретила его старуха кормилица. Взяв с царевича клятву, что он не откроет никому того, что услышит от нее, старуха сообщила ему о страсти Федры и убеждала его не отвергать этой страсти. С ужасом и негодованием выслушал целомудренный юноша рассказ и предложение старухи и, возмущенный, проклиная всех женщин, тотчас удалился из дома и пошел в горы бродить по лесам -- здесь, на лоне мирной, непорочно-прекрасной природы, искал он успокоения смущенной душе своей и не хотел возвращаться домой до тех пор, пока но вернется отец его, бывший в то время в Дельфах.

Когда узнала Федра о том, каким гневом воспылал Ипполит, слушая речи ее кормилицы, и как быстро скрылся он потом из дома, -- стыд и отчаяние овладели душой несчастной царицы, и она решилась умертвить себя. Какими глазами стала бы она смотреть теперь на своего супруга и на юношу, ведавшего уже ее вину и гнушавшегося ее страстью? Одна только смерть -- так казалось несчастной -- может избавить ее от позора и искупить вину ее; смертью же думала она отомстить и тому, кто своим гордым презрением оскорбил и разбил ее сердце: не миновать и ему гибели, общая участь постигнет их обоих, и не будет он больше с гордым безучастием смотреть на злую судьбу ее. Удалясь в опочивальню, царица накинула на шею петлю и удавилась. Но перед смертью она написала на дощечке мужу, что в отсутствие его Ипполит делал покушение на ее честь и что смертью только могла она спастись от угрожавшего ей позора.

Украшенный лавровым венком, спокойно возвращался Тезей из Дельф, надеясь, что будет встречен радостными приветствиями домочадцев; но, подъехав к дому, он вопреки ожиданиям слышит вопли женщин и печальные крики рабов. Уж не умер ли престарелый Питфей, не случилось ли какого несчастья с каким-нибудь из малолетних царевичей? Только слышит он, что не Питфей умер -- умерла Федра, сама наложила она на себя руки. Быстро входит он в дом, бросается к трупу и, отчаянный, горькими слезами оплакивает потерю жены -- лучшей из всех жен на земле. Видит он в руке ее таблицу, -- берет он эту таблицу и что же читает на ней? Собственноручно писала Федра мужу, что сын его Ипполит покушался на честь ее и что это покушение и было причиной ее самоубийства. Полный гнева и невыносимой скорби проклинает Тезей преступного сына, взывает к бурегонителю Посейдону: "Отец Посейдон! Ты любил меня всегда как сына и дал мне некогда обещание исполнить три мои желания; молю: покарай преступного; если не ложно было твое обещание, пусть не переживет он этого дня! Если же владыка Посейдон, -- прибавил Тезей, -- не ниспошлет в Аид моего сына, я изгоню его из пределов нашей земли: пусть в горе и нужде, тяготимый проклятиями отца, влачит он дни свои на чужбине".

Тезей пылал еще гневом, когда Ипполит возвратился домой. Ничего не зная о причине отцовского гнева, он с участием стал расспрашивать о том, что случилось в их доме. С невозмутимым спокойствием, в полном сознании своей непорочности защищался Ипполит от обвинений и упреков, которыми осыпал его отец, но, связанный клятвой, не мог он открыть истинной причины самоубийства Федры и не убедил отца в своей невиновности. Тезей изгнал сына из отечества. Проливая горькие слезы, Ипполит перед отходом еще раз торжественно призвал в свидетели своей невинности охранителя клятв Зевса и Артемиду, ведавшую непорочность его сердца.

Не зашло еще солнце того дня, как к Тезею явился гонец с вестью о гибели сына его Ипполита. С горькой усмешкой спросил ослепленный гневом отец: кто умертвил его сына? "Не пал ли он от руки врага, жену которого оскорбил так же, как жену отца своего?" -- "Нет, -- отвечал раб. -- Собственные кони убили его, погубило его проклятие, которое изрек ты над ним, когда призывал на его голову кару Посейдона". -- "О боги, о Посейдон! -- воскликнул Тезей. -- Милостив был ты ко мне в этот день, как отец внял мольбе моей и исполнил ее! Но скажи мне, вестник, как поразила преступного праведная кара гневного бога?" -- "Были мы на берегу моря, -- так начал рассказывать вестник, -- мыли мы там и чистили коней Ипполита, и тут дошла до нас весть, что царевич навсегда изгнан тобой из родины. Вскоре за тем подошел к нам и сам Ипполит, сопровождаемый толпой опечаленных друзей, и подтвердил нам то, что слышали мы от других; потом велел он запрягать коней в колесницу: земля его предков стала теперь для него чужой землей. Когда кони были впряжены в колесницу, он взял в руки повода и сказал, воздев руки к небу: "Зевс-всевидец! Пусть поразит меня смерть, если я повинен в возводимом на меня беззаконии! Рано или поздно, при жизни моей или после смерти, пусть отец мой узнает, как несправедливо поступил он со мной!" С этими словами пустил он коней, мы же пошли вслед за ним по дороге к Эпидавру и Аргосу. Когда, миновав Трезену, прибыли мы к Саронскому заливу, на пустынный берег моря, мы услыхали раскаты грома, раздававшегося как будто из-под земли. Испуганные кони навострили уши, и в страхе стали мы озираться во все стороны, отыскивая, откуда выходили громовые звуки? Обратись к морю, мы увидали неслыханно высокий вал: до небес вздымался тот вал и совершенно скрывал от нас скалы противоположного берега. Вскоре пенящиеся, седые волны с шумом устремились на берег, на дорогу, по которой ехала колесница царевича, и из волн вышел огромный, чудовищный бык, от дикого рева которого содрогались прибрежные скалы и утесы. Страх обуял коней. Сын твой, опытный в искусстве править колесницей, изо всех сил натягивал повода и всячески старался сдержать бешеных коней; но, закусив удила, мчались они по дороге, и не было возможности сдержать их никакой силой. Ипполит старался направить коней к равнине, но бык бросался на них с этой стороны, пугал их своим ревом и гнал в противоположную сторону -- к скалистому крутому побережью. Так пригнал он коней к обрыву скалы; кони бросились вниз и разбили колесницу. Бешено помчались они по берегу, влача за собой, по песку и по камням, запутавшегося в поводах царевича; голова и тело несчастного постоянно бились о камни и ребра прибрежных утесов. Мы бросились к нему на помощь, но не могли догнать без устали мчавшихся коней. Наконец, высвободясь из оборвавшихся поводьев, разбитый и окровавленный, падает он на землю и лежит, борясь еще со смертью. Кони исчезли из виду, скрылся также и бык -- словно его поглотила земля. Господин, -- сказал в заключение вестник. -- Я раб твой, но никогда не заставишь ты меня думать, что сын твой преступен; в моих глазах он вечно будет добродетельнейшим из людей".

Тезей, все еще убежденный в преступности Ипполита, сказал после долгого молчания: "Не радуюсь я несчастью сына, но не могу и жалеть о злодее. Принесите его сюда; умирающего, уличу я его, не может он более запираться в своем злодеянии: гнев богов-карателей обличает его". В то время как Тезей ждет прибытия умирающего сына, внезапно является девственная богиня Артемида, подруга Ипполита, сопутствовавшая ему на охотах по горам и лесам, и обращается к афинскому царю с такой речью: "Что радуешься ты, Тезей, гибели сына? Несчастный! Поверил ты лживым словам жены и погубил невиновного! Вечным позором покрыл ты свою голову, и нет тебе отныне места между правдивыми. Узнай злосчастную судьбу свою. Жена твоя Федра, распаленная ненавистной мне богиней, любила твоего сына; пыталась она подавить в себе эту любовь, но не успела, и погибла, послушав своей старой кормилицы. Кормилица открыла любовь госпожи своей Ипполиту: он с негодованием и ужасом отверг эту любовь. Тогда Федра написала тебе лживое письмо и им погубила твоего сына; ты поверил письму; сын же твой, давший кормилице клятву молчать о слышанном от нее, не нарушил своей клятвы. Великое преступление совершил ты: увлеченный гневом, не разбирая дела, поразил сына проклятием и погубил его, неповинного".

Как убитый стоит Тезей перед богиней. Знает он теперь, что сын его умирает безвинно, жертвой безрассудного отцовского гнева. "Погиб я, -- восклицает Тезей. -- Нет для меня более радостей в жизни!" С громкими рыданиями бросается он навстречу сыну: покрытый кровью, избитый и еле живой лежит перед ним Ипполит. Прожил он, однако, столько времени, что успел простить убитого горем отца и снять с него вину в неповинно пролитой крови.

Полный глубокой скорби Тезей похоронил сына под тем миртовым деревом, под которым так часто сиживала Федра, томимая муками любви. И тело Федры погребено было под тем же деревом -- в месте, которое так любила она в последние дни жизни: Тезей не хотел лишать своей несчастной жены чести погребения. Трезенские жители стали воздавать Ипполиту почести, подобающие полубогам, и установили в память его ежегодные празднества. Девы оплакивали судьбу целомудренного юноши, любимца Артемиды, принявшего смерть от оскорбленной им Афродиты; они приносили ему в жертву кудри волос и пели в честь его сладкозвучные песни.