После смерти Геракла на детей его, Гераклидов, пришла великая беда. Некоторые из них жили у Гилла, в
Тиринфе, в
крепости, построенной отцом их в аргосской земле. Эврисфей, ненавидевший и притеснявший Геракла всю его
жизнь, стал
преследовать и детей его; чтобы избежать смерти, Гераклиды бежали из Тиринфа и отправились в Трахину. Но
повелитель
Трахины Ксикс был слишком слаб и не мог им доставить защиты от преследований Эврисфея. Когда последний
потребовал от
Ксикса выдачи укрывавшихся у него Гераклидов, они покинули и Трахину и, бесприютные, блуждали по Элладе,
переходя из
одной страны в другую; никто не давал им приюта: боялись все мести сильного Эврисфея. Такова была судьба
сынов
героя, страдавшего и трудившегося всю жизнь свою на благо эллинам. Наконец нашелся человек, решившийся
принять к
себе гонимых Гераклидов: то был седой Иолай, старый друг и соратник Геракла. Принял их Иолай, как отец,
и, укрывая
их от преследований, сам, несмотря на тягость лет своих, странствовал с ними из одной земли в другую.
Так прибыли
они наконец в Афины, над которыми в то время царил Демофонт, сын Тезея. Моля о защите, старик сел с
детьми Геракла
на площади у алтаря Зевса. Алкмена же, чтоб не дать своих внучек в обиду толпе, вошла с ними в один из
соседних
храмов. Гилл вместе со старшими братьями послан был искать верного места, в котором можно было бы
укрыться детям
Геракла в том случае, если бы им пришлось бежать и из Афин.
Было еще раннее утро, и площадь была безлюдна. Перед скитальцами вдруг появился посланник Эврисфея
Копрей, прибывший
в Афины затем, чтобы схватить Иолая с Гераклидами. Найдя старца, он стал осыпать его позорными
ругательствами и
повлек его вслед за собой. Громким голосом призывал к себе Иолай афинских граждан, моля их о защите и
помощи. Граждане толпами выходили из домов на площадь и в средине ее увидели распростертого на земле
немощного
старца,
терзаемого послом Эврисфея, а вокруг этого старца -- толпу рыдавших детей. Вскоре пришел на площадь и
Демофонт, царь
города, и спросил вестника, кто он и чего ищет в Афинах. "Я из Аргоса; царь мой Эврисфей послал
меня сюда
затем, чтоб схватить этих беглецов и возвратить их на родную землю, где закон изрек уже над ними
смертный приговор. Неотъемлемо наше право судить людей нашей земли; и ты, о царь, не сделаешь
неблагоразумного поступка: ты
не укроешь
у себя этих беглецов и не войдешь в распрю с моим могучим повелителем. Если же ты, глядя на их слезы и
рыдания,
нарушишь наше право -- меч решит дело". Так отвечал на эти речи царь афинский, достойный сын
мудрого Тезея:
"Можно ли решать какое-нибудь дело, не выслушав обвиняемой стороны; ты, пестун отроков, говори мне
все, что
можешь сказать в свое оправдание". -- "Отроки эти, -- так начал Иолай, -- дети Геракла; я,
друг и соратник
отца их, принял их под свою защиту. Эврисфей изгнал нас из Аргоса и преследует нас по всей Элладе. Как
может он
называть нас своими подданными и присваивать себе право судить нас -- он, лишивший нас отечества и имени
арговян? И
разве тот, кто был изгнан из Аргоса, не может уже иметь пристанища ни в какой стране Эллады? Нет, из
Аттики его не
изгонят -- мощный город Афины и благородные граждане его не устрашатся силы Аргоса и не отгонят от
алтарей богов
нас, молящих о защите: умрут они, а не посрамят столь постыдно своей свободы и чести. И ты, царь, не
откажешь в
защите гонимым отрокам, родственным тебе: Тезей, отец твой, и Геракл -- оба были потомки Пелопса и
братья по оружию;
я и сам участвовал в одном из их походов -- когда они плыли доставать пояс амазонской царицы. А разве ты
не знаешь
еще того, что Геракл освободил отца твоего из обители смерти? В награду за это благодеяние Геракла
сжалься над
детьми его; будь им другом, отцом и братом!" Не колеблясь, Демофонт изъявил готовность защищать
гонимых
чужеземцев. "Три причины, -- сказал он, -- побуждают меня покровительствовать этим несчастным:
благоговение к
Зевсу, у священного алтаря которого они сидят; родство между мной и ими и память о благодеянии,
оказанном Гераклом
моему отцу; наконец -- страх позора, величайшего из всех зол. Если бы я, из страха перед аргосским
царем, дозволил
отвлечь от алтаря молящих о защите -- каким позором покрыл бы я свою голову, как могли бы тогда Афины
называться
свободным городом? Ступай же, вестник, назад к своему повелителю: не выдам я ему Гераклидов".
Вестник ушел,
угрожая тем, что вернется скоро с сильной ратью: сам Эврисфей -- говорил он -- с 10 000 хорошо
вооруженных воинов
стоит на границе, готовый идти на Афины и силой меча заставить афинян выдать ему Иолая с
Гераклидами.
Демофонт с народом афинским вооружились и собрались выступить в поход против аргосского царя. Вперед
посланы были
соглядатаи: жрецы приносили торжественные жертвы и по внутренностям жертвенных животных гадали об исходе
предстоящей
войны. К ужасу царя и народа прорицатели возвестили, что афинское войско только в том случае победит
врага, если
перед битвой принесена будет в жертву богине смерти дева благородного племени. Демофонт передал это
прорицание
Иолаю, все еще остававшемуся у алтаря Зевса, и объявил, что ни сам он и никто другой из афинских граждан
не желает
обрекать дочери на жертву ради спасения чужеземцев. Подобно человеку, потерпевшему кораблекрушение,
счастливо
добравшемуся до берега и снова бросаемому во власть диких волн морских, Иолай с ужасом и отчаянием
видит, что у него
снова отняты всякие надежды на спасение. Отдал бы охотно он себя в жертву за детей Геракла, но ведь
Эврисфей -- в
этом без труда убеждает Иолая Демофонт -- не удовольствуется жизнью старика: он всего более ненавидит и
страшится
сыновей героя, которые со временем могли бы отомстить ему за несправедливости, оказанные их отцу. Полный
отчаяния,
старец вместе с детьми разражается громкими жалобами и стенаниями.
В это время из храма, в котором пребывала Алкмена с дочерьми Геракла, выходит дева высокого роста. То
была Макария,
великодушная дочь несчастной Деяниры, старшая между своими сестрами. Услыхала она вопли старца и своих
братьев и
вышла узнать: какое горе удручает их. Узнает она о том, что сказали прорицатели -- что для спасения ее
братьев и
всего города надо принести в жертву деву благородного происхождения, и едва только услыхала она о
предсказании
гадателей -- тотчас же предложила себя на принесение в жертву. "Чем искупим мы, -- говорила она, --
если из-за
нас весь город подвергнется опасности и если другие падут жертвой смерти в то время как мы будем
страшиться и
убегать от нее? Никогда не потерплю я этого. Ведите меня на место заклания, украсьте чело мое жертвенным
венком и
принесите меня в жертву подземным богам. Тогда победа останется за вами: добровольно, безропотно отдаю я
жизнь в
жертву за братьев". Изумился народ, внимая бесстрашным, мужественным речам девы. Наконец стал
говорить Иолай и
сказал ей: "О, дитя! Речи твои достойны дочери великого героя: буду я вечно гордиться ими, хотя и
оплакиваю
судьбу твою. Только справедливее было бы, мне кажется, призвать всех твоих сестер и здесь, пред алтарем,
бросить
жребий: пусть жребием решено будет, кому из вас жертвовать жизнью за братьев". -- "Нет, --
воскликнула
Макария, -- не хочу я умирать по произволу случая: бесславна и безрадостна такая смерть; я отдаю свою
жизнь
добровольно. Не медлите же более, не допустите, чтобы враг напал на вас прежде, чем вы изготовитесь к
битве; тогда
бесполезна будет и жертва. Да позаботьтесь еще о том, чтоб мне испустить дух на женских руках".
Увели великодушную деву, пожелавшую положить жизнь для спасения братьев. Глядя, как повели ее готовить к
смерти,
Иолай закрыл руками лицо и с воплем упал на землю. Немного спустя к рыдавшему старцу приблизился вестник
и сообщил
ему, что Гилл подошел к Афинам с сильной ратью и, соединясь с афинским войском, стал против неприятеля;
что
обреченные на заклание жертвы уже выведены перед рядами союзного войска и скоро начнется кровавая битва.
Весть о
близости битвы снова оживила геройский дух старца; он поднялся на ноги и, несмотря на возражения
окружавших его и
самой Алкмены, требовал себе оружия и стал готовиться к битве. Сопровождаемый вестником Гилла, поспешно
отправился
он на поле сражения. Когда сблизились длинные ряды двух войск, Гилл вышел вперед и предложил Эврисфею --
во
избежание напрасного пролития крови -- решить дело поединком. "Если ты победишь меня -- возьми и
веди за собой
детей Геракла; если же ты падешь от мой руки -- пусть предоставят нам право жить на родине и
пользоваться властью,
принадлежащей нам от предков". Оба войска одобрили предложение Гилла, но трусливый, Эврисфей
отказался от
единоборства: для него было безопасней заставить биться свое войско; надеясь на его силу и
многочисленность, он был
вполне уверен в победе. Гилл отошел к своим рядам. Пала под жертвенным ножом жреца Макария, и началась
кровавая
сеча. Загремели литавры, раздались боевые крики; стоны и мольбы раненых, предсмертные вопли умирающих
вскоре
покрылись стуком щитов и мечей. В начале битвы многолюдная рать арговян сильно напирала на ряды
афинского войска; но
мужественно и стойко выдерживали афиняне натиск и заставили врага отступить. Долго продолжалась лютая
сеча, наконец
аргивяне обратились в бегство и падали под мечами преследовавших их неприятелей. Вместе с другими
афинскими воинами
бегущих арговян преследовал также и Гилл на своей боевой колеснице. Увидал его Иолай и с мольбой простер
к нему
руки, умоляя, чтобы он уступил ему колесницу. Гилл исполнил просьбу, и вот седовласый старец помчался
вслед, за
неприятелем, ища всюду ненавистного. Эврисфея. Когда быстроногие кони примчали Иолая к святилищу
Палленской Афины,
он увидал вдали колесницу Эврисфея, несшегося во весь опор. Поднял старец к небесам руки и воззвал к
Зевсу и Гебе,
моля их ниспослать ему на один день силы юности, дабы мог он настигнуть своего исконного врага и
притеснителя
Геракла и наказать его за содеянные им злодеяния. Тут совершилось великое чудо. Упали с неба две светлые
звезды
(думали, что эти звезды были Зевс и Геба), и темное облако осенило колесницу; когда же исчезли звезды и
рассеялось
облако, Иолай стоял на колеснице во всей силе и красе своей юности. Вблизи скиронской скалы, на границе
Мегары и
Коринфа, догнал он Эврисфея, одолел его без труда и, скованного, привел в стан афинян. Победитель был
встречен
громкими приветственными криками союзных войск; с триумфом вошел он в Афины и передал пленника
Алкмене.
С яростной злобой встретила Алкмена мучителя своего сына и своих внучат. "Наконец-то ты в моих
руках! --
восклицала она. -- Наконец-то карает тебя правосудие богов! Не опускай глаз в землю, дай мне вглядеться
в тебя: ты
ли тот изверг, который так долго и так безжалостно терзал моего сына, посылал его, живого, в царство
теней,
заставлял бороться со львами и гидрами? И тебе еще мало было тех мук, которые перенес от тебя сын мой:
ты после его
смерти стал преследовать и меня, и детей Геракла; ты не давал нам нигде убежища; ты, безбожник, хотел
оторвать нас
даже от этого алтаря: погибнуть бы нам, если бы не защитил нас свободолюбивый народ и не нашлось бы
людей, не
побоявшихся твоей силы. Добро, что ты попался мне в руки: ты поплатишься теперь за все твои злодеяния;
теперь не
уйти тебе от смерти!" Трусливый Эврисфей, видя перед собой неизбежную смерть, держал себя так, как
нельзя было
ожидать: он не обнаруживал пред Алкменой никакого страха, не унизил себя никакой мольбой о пощаде. Гилл
и афиняне
заступались за него, говоря, что было бы незаконно и бесчеловечно предать смерти врага после битвы,
плененного и
обезоруженного; но доводы их не могли смягчить Алкмены: воспоминание о бедствиях, которые претерпела от
Эврисфея ее
семья в прежнее время, и мысль о недавней тяжелой утрате, о гибели Макарии ожесточали сердце Алкмены и
вселяли в нее
неодолимую жажду мести. Она настояла на том, чтоб враг ее семьи предан был смерти, и собственными руками
выколола
ему глаза. Труп Эврисфея афиняне погребли вблизи храма Палленской Афины, и за то, что они не лишили труп
врага
погребения, а честно предали его земле, гроб Эврисфея стал впоследствии спасительной защитой для всей
Аттики.