Прекрасный юноша Фаэтон, сын Гелиоса и океаниды Климены, вырос у матери своей, в восточной Эфиопии. Гордясь своим происхождением от бога солнца, Фаэтон однажды осмелился поставить себя наряду с ровесником своим и таким же гордецом Эпафом, сыном Зевса и Ио. Эпаф поднял его на смех и высказал сомнение в его божественном происхождении. Мучимый стыдом и гневом, Фаэтон поспешил к матери своей Климене, бросился к ней на грудь и жаловался на обиду. "Дай мне, -- молил он мать, -- верный знак того, что отец мой Гелиос". Климена подняла руки к небу и, обратив взор свой к светлому солнцу, сказала: "Этими всевидящими лучами заклинаю тебя: ты сын Гелиоса; когда лгу, пусть глаза мои в последний раз видят свет солнца! Близехонько от земли нашей и дом отца твоего: если желаешь, ступай к нему и сам спроси о своем происхождении". Радость объяла при этих словах грудь юноши, и тотчас же поспешил он из Эфиопии, через Индию, к восходу солнца. Там на высокой горе стояли светлые чертоги солнца, окруженные высокими колоннадами, сиявшие огнем, золотом и яркими цветными каменьями.
Кровля их была из блестящей слоновой кости, серебром блистали створы ворот. Но драгоценнее материала была на воротах лепная работа. Гефест изобразил па них землю, море и небо, В воде видны были боги морские, на суше -- люди и города, леса со зверями и дичью, реки и нимфы; на небе изображены были блистающие звезды: шесть созвездий на правой и столько же на левой створе. По крутой тропинке прибыл сюда Фаэтон: великолепными вратами вошел он во дворец отца. Но не в силах был юноша вынести яркого солнечною света: он стал в отдалении и увидел Гелиоса. В пурпурной одежде восседал бог на троне, блиставшем изумрудами. Справа и слева стоят перед ним день и месяц, год и столетие и, в равных друг от друга расстояниях, часы. А вот и юная, увенчанная цветами весна, вот и обнаженное лето в венке из колосьев и с колосьями в руках, и забрызганная соком винограда осень, а рядом с нею -- седоволосая, ледяная зима.
Как только Гелиос увидел своим всевидящим оком юношу, с удивлением смотревшего на все эти чудеса, он спросил его: "Что привело тебя сюда, Фаэтон? Чего ищешь ты, сын мой, в чертогах отца?" А он в ответ: "Светлый отец мой, если позволишь мне употребить это имя, -- на земле сомневаются в том, что я твой сын, и порочат мать мою. А потому и пришел я испросить у тебя знамения, которым бы мог я убедиться в моем происхождении". Так говорил он. Тогда Гелиос снял с головы блистающий лучезарный венец, ослеплявший очи юноши, подозвал его к себе, обнял и сказал: "Климена правду сказала; достоин ты назваться моим сыном, и никогда я не отрекусь от тебя. И чтоб не оставалось в тебе сомнения, проси себе любой милости -- получишь, клянусь тебе подземными волнами Стикса!"
Только сказал Гелиос эти слова, Фаэтон стал просить, чтобы отец предоставил ему на один день управление крылатой солнечной колесницей.
Ужаснулся отец и раскаялся в своей клятве, не один раз покачнул он блистающей головой своей и сказал: "Сын мой, ты заставил меня изречь безумно отважное слово! Если б я только мог его взять назад, то, признаюсь, в этом одном желании я отказал бы тебе. Но я могу тебе его отсоветовать. Твое желание соединено с большой опасностью; далеко не по твоим оно юношеским силам; ты смертен, а то, чего желаешь ты, дело бессмертных. Нет, ты желаешь еще большего, чем дано бессмертным. Только я и могу стоять твердо на оси огненной колесницы; даже властитель Олимпа, десница которого потрясает страшными молниями, не в силах управлять этой колесницей. Путь ее сначала крут, едва могут одолеть его ранним утром кони со свежими силами. Среди неба достигает он страшной высоты; даже я со страхом смотрю оттуда вниз на землю и море. К вечеру колесница несется по покатой дороге к морю, и не правь я твердою рукой -- не удержаться бы ей на небе. К тому ж подумай, что небо со всеми звездами постоянно вращается, и я должен править навстречу этому круговороту: неужели ты в силах это сделать? Ты думаешь, быть может, встретить там прекрасные рощи, города, храмы, богов? Не встретишь этого. Там -- животные, страшные видом; там бык грозит своими рогами, стрелок -- луком, лев -- своей пастью, скорпион и рак -- своими страшными клешнями. Сын мой, откажись от своего желания, перемени его на лучшее; перед тобой целый обширный мир со всеми своими благами, требуй их; оставь только это желание, оно не честь принесет тебе, а кару".
Но напрасны все увещевания отца. Юноша обнимает его, просит, умоляет, и отец, произнесший святую клятву, должен исполнить желание безумца. Подводит он его к высокой солнечной колеснице, что смастерил и подарил ему Гефест. Из золота были ось и косяки колес, из серебра -- колесные спицы, на ярме блистали ряды хризолитов и драгоценных камней. В то время как Фаэтон, вне себя от радости, дивится колеснице, Эос открывает пурпуровые врата востока и розами усыпанные чертоги. Скрываются звезды, гонимые денницей -- звездою утра, -- и последняя сама удаляется со стражи неба. Как скоро Гелиос увидел, как зарумянились земля и небо, он повелел быстрым орам впрячь коней в колесницу. Проворно исполняют они это; отводят пышущих огнем, амброзией вскормленных коней от яслей, полагают на них бренчащие узды. Священной мазью Гелиос помазал юноше лицо, чтоб истребительный огонь не причинил ему боли; с глубоким вздохом, с сердечной болью возлагает он ему на голову лучезарный венец, предчувствуя близкое горе. "Не гони коней, сын мой, -- предостерегает юношу Гелиос, -- и крепче держи повода: кони бегут очень быстро и сами; стоит большого труда сдержать их. Путь твой идет вкось огромною дугой, а на юге пересекает три пояса неба: ты ясно можешь различить стезю, оставленную колесами; держись се, не спускайся ниже и не подымайся слишком высоко. Прочее вручаю судьбе: пусть она будет благосклоннее и позаботится о тебе лучше, чем ты сам. Итак, вперед! Мрак рассеивается; пробуждается Аврора; прими вожжи, или -- есть еще время! -- прими совет мой и дай мне самому править колесницей".
Не слушая слов отца, юноша весело вспрыгивает на колесницу. Четыре крылатых коня дышат огнем. Далеко раздается в воздухе их ржание; нетерпеливо ударяют они подковами в ограду, мешающую им. Фемида открывает, наконец, ворота, и перед ними -- широкое небо. Бодро пробивают кони густой туман; быстро понеслись они. Но колесница слишком легка; ей недостает привычной тяжести: колеблясь из стороны в сторону, несется она по небесным пространствам, подобно кораблю без балласта. Лишь заметили это кони, бешено бросились они в сторону от обычной дороги. Испугался юноша; в отчаянии направляет он коней то в одну, то в другую сторону. С высот эфирных взглянул он на землю и побледнел; задрожали колена, тьма покрыла очи. Тут желал бы он никогда не знать о своем происхождении, никогда не трогать коней отца. Но уже слишком поздно. Велико им пройдено пространство; впереди же путь еще длиннее. Не зная, что делать, юноша не решается ни вожжей опустить, ни осадить коней. Не может он позвать их по имени. И вот, объятый страхом, видит он разных чудовищ, страшных небесных зверей. Скорпион грозно простирает к нему свои страшные клешни. В страхе юноша бросает вожжи, и еще стремительней, еще неправильней понеслись кони. То высоко подымаются они в эфир, то мчатся низко над самой землей. Задымились опаленные облака, зажглись высоты гор, земля расседается глубокими трещинами, сохнет трава, горят деревья и нивы, гибнут целые города со своими башнями, пламенем объемлются леса, покрывающие склоны гор. Горячий пар, смешанный с пеплом и искрами, охватывает несчастного возницу, и, во мраке, не знает он, куда мчат его кони. Тогда-то, говорят, у эфиопян разгоряченная кровь прилила к коже и очернила ее навсегда; тогда-то Эфиопия стала песчаной, безводной пустыней. Нимфы рек и озер громко рыдают, видя, как кипят-испаряются реки. Нил в ужасе бежит в далекие страны и скрывает -- до сих пор неизвестно куда -- свое начало. Сквозь трещины земли свет проникает в глубины Тартара и в мир теней, устрашает Плутона и Прозерпину.
Море суживается: там, где было дно морское, теперь -- широкое, сухое, песчаное поле. Рыбы ищут глубокое дно, безжизненные тюлени носятся по теплым волнам; сам Нерей, жена его Дорида с дочерьми убегают в глубокие гроты, но и там жар томит их. Посейдон трижды хотел поднять из волн руку и мрачное лицо свое но жар заставлял его снова погружаться в волны. Но вот досточтимая Теллус поднимает из земли свою опаленную голову и молит Зевса о спасении гибнущего мира, и Зевс бросает наконец свою молнию в несчастного Фаэтона и пламенем тушит пламя. Кони вырываются из разбитой колесницы и в страхе разбегаются в разные стороны. Безжизненный, упал Фаэтон, и горящая голова его кажется с земли падучей звездою. Упал он далеко от родины, в стороне солнечного заката, в волны реки Эридан. Гесперийские наяды схоронили разбитое тело юноши и на могильном камне оставили такую надпись:
Здесь лежит Фаэтон, он правил отца колесницей;
править яслями не смог он, сгубил его замысел смелый.
Когда Гелиос узнал о гибели своего сына, впал он в глубокую скорбь: покрыл свою голову, и целый день -- если этому можно поверить -- совсем не светило солнце: свет издавало пламя пожара. Безутешная Климена ищет труп сына и находит наконец в чужой земле его могилу. На могилу Фаэтона вместе с Клименой пришли дочери ее -- Гелиады, и четыре месяца оплакивали они милого брата. Совершилось тут дивное чудо. Раз, в то время как сестры плакали на могиле брата, раздался жалобный крик старшей сестры Фаэтусы: пригнувшись к земле, она почувствовала, что ноги ее коченеют. Лампеция хочет подойти к ней на помощь, но ее удерживает какой-то корень, третья сестра в ужасе хватает себя за голову; но не волосы она рвет на себе, а листья. Одна жалуется, что ноги ее срослись в ствол древесный, другая -- что руки ее приняли вид зеленеющих ветвей. В то время как они с удивлением смотрят на все это, кора одевает им ноги и все тело. Остаются еще уста, и уста эти зовут Климену. Мать спешит то к одной, то к другой дочери, целует их, пробует снять кору с их тел, оторвать молодые ветви, вырастающие у них на руках, но из-под коры и из надломов падают кровавые капли. "Пощади, о мать, -- умоляют они ее, -- ты не кору вырываешь, а тело". "Прощай!" -- восклицают все гелиады вместе, и тут же уста их закрываются корой. Они стали лиственницами. С тех пор слезы текут с этих деревьев и, сгустившись от солнечных лучей, обращаются в янтарь. Светлая река принимает в себя блестящие, золотистые слезы, несет их к своему устью; и эти слезные капли становятся украшением девам земли.