Я ничего не мог понять.
— Лопни мои глаза, Сыр! — воскликнул я на старинный манер, не в силах скрыть изумление. — По какому поводу маскарад?
Он задал мне встречный вопрос:
— Какого дьявола ты здесь делаешь, кровавый Вустер? Я поднял ладонь. К черту подробности.
— Почему ты одет в костюм полицейского?
— Потому что я полицейский.
— Ты полицейский?
— Да.
— Полицейский в смысле «полицейский»? — с трудом сформулировал я.
— Да.
— Ты — полицейский?
— Да, черт тебя дери! Оглох ты, что ли? Я — полицейский.
Наконец я понял. Он — полицейский. В памяти у меня всплыла наша вчерашняя встреча в ювелирном заведении., и стало понятно, почему он так туманно и неопределенно ответил на мой вопрос, что он делает в Стипл-Бампли. Он попытался уклониться от ответа, боясь, что я начну над ним смеяться, — и так оно, конечно, и было бы, уж я бы над ним нахохотался вволю. Даже сейчас, хотя опасная ситуация не располагала к шуткам, я про себя придумал по меньшей мере три остроумнейшие насмешки.
— А в чем дело? Почему бы мне не быть полицейским?
— Ну да, конечно.
— Теперь половина знакомых в полиции.
Я кивнул. Это была истинная правда. С тех пор как открыли Хендонский колледж,[113] в полиции, куда ни повернешься, натыкаешься на старых однокашников. Помню, как Барми Фодерингей-Фипс с чувством описывал один случай, когда после гребных гонок его арестовал ночью на Лестер-сквер родной младший брат Джордж. И примерно такая же штука произошла у Фредди Виджена в Херст-Парке с кузеном Сирилом.
— Да, но в Лондоне, — согласился я, хотя и с оговоркой.
— Вовсе не обязательно.
— С расчетом попасть в Скотланд-Ярд и подняться на высшие ступени в своей профессии.
— Это я и намерен осуществить.
— Попасть в Скотланд-Ярд?
— Да.
— И подняться на высшие ступени?
— Да.
— Ну, что ж, — проговорил я. — Я буду с интересом следить за твоими будущими успехами.
Но я проговорил это с сомнением. В Итоне Сыр был капитаном гребной команды. И в Оксфорде он тоже был неутомимым гребцом. То есть формировался он, исключительно работая веслом: сначала погружал его в воду, потом давал рывочек и снова поднимал из воды. Только самый окончательный тупица согласился бы растратить золотые юные годы на такие занятия, мало того что глупые, но еще и жутко выматывающие, и Сыр Чеддер как раз и был самым окончательным тупицей. Так-то он собой был парень что надо, снизу доверху, включая шею. Но выше — бетон. И я что-то не представлял себе его в составе Большой Четверки. Из него, скорее, вышел бы полицейский-недотепа, вроде тех, что, если помните, постоянно вертелись у Шерлока Холмса под ногами.
Однако этого я ему не сказал. Собственно, я вообще ничего не сказал, так как сосредоточенно обдумывал этот новый и неожиданный оборот дела. Спасибо Дживсу, что он забаллотировал подарок для Флоренс. Потому что Сыр, проведай он о том, что я преподнес ей подарок, разорвал бы меня на куски или, в крайнем случае, содрал бы с меня штраф за непрочищение дымохода. С полицейскими шутки плохи.
До сих пор я успешно уклонялся от ответа на его первый вопрос, но понимал, что передышка эта временная, фараонов специально натаскивают, чтобы они не отвлекались. Поэтому я не удивился, когда он задал мне его вторично. Хотя, конечно, предпочел бы, чтобы он этого не сделал. Я просто говорю, что я не удивился.
— Ладно, к дьяволу все это. Ты мне не ответил, что ты делаешь в Стипл-Бампли.
Я стал выкручиваться.
— Да так, ехал мимо, дай, думаю, заверну ненадолго, — непринужденно обронил я в прославленной беззаботной манере Бертрама Вустера.
— То есть ты тут останешься?
— На некоторое время. Где-то в том направлении находится мое временное гнездышко. Надеюсь, ты будешь часто туда заглядывать в свободные от работы часы.
— И что же это тебя вдруг потянуло устроить временное гнездышко в здешних краях?
Я пошел по наигранному пути.
— Дживс захотел немного порыбачить.
— Вот как?
— Да. Здесь рыбалка, он говорит, чудесная. Берешь крючок, а остальное делают рыбы.
Он уже давно смотрел на меня пренеприятным, тусклым взглядом, сведя брови и выпучив глаза. Теперь же выражение его стало еще непримиримее. Не хватало только блокнота и огрызка карандаша, и можно было бы подумать, что он допрашивает жалкого обитателя уголовного мира, где тот был в ночь на двадцать пятое июня.
— Понятно. Значит, согласно твоим показаниям, Дживс хотел тут немного порыбачить, так?
— Так.
— Ну так вот, а теперь я скажу тебе, чего хотел ты, чертов Вустер. Ты хотел тут немного поподличать.
— Чего, чего я хотел? — переспросил я, прикидываясь непонимающим, хотя мне все уже было ясно.
— Скажу яснее. Ты явился сюда, чтобы поувиваться вокруг Флоренс.
— Ну что ты, дружище!
Он скрипнул зубом или двумя. Было очевидно, что он настроен угрожающе.
— Могу тебе, кстати, сказать, — продолжал он, — что меня не убедили твои вчерашние показания, то есть объяснения. Ты заявил при нашей встрече, что знал Флоренс только…
— Одну минуту, Сыр. Прости, что перебиваю, но стоит ли трепать имя женщины?
— Да, стоит! И мы будем его трепать, сколько понадобится.
— Ладно, хорошо. Я просто хотел уточнить.
— Ты утверждал, что знал Флоренс только слегка. «Я знаком с ней неплохо» — вот твои точные слова. И они уже. тогда показались мне подозрительными. По возвращении я спросил ее о тебе, и выяснилось, что ты был с ней помолвлен.
Я облизнул пересохшие губы. При общении tete a tete с нашей полицией я всегда немного теряюсь. Под взглядом слуг закона меня покидает мужество. Может, это каска так действует. А может, башмаки. И естественно, когда грозный жандарм обвиняет вас в попытке увести его девушку, неловкость усугубляется. На тот конкретный момент я чувствовал себя под сверлящим взором Сыра примерно так же, как Юджин Арам, когда ему надели наручники.[114] Помните это место? «Ти-там-ти-там ти-там-ти-там ти-там-ти-там ненастье (вроде бы там была плохая погода), и Юджин Арам посреди, оковы на запястьях».
Я прокашлялся и решил испробовать обезоруживающую искренность.
— А, ну да. Теперь вспомнил. Совершенно верно. Мы действительно были помолвлены. Давным-давно.
— Не так уж и давно
— Ощущение такое, будто в незапамятные времена.
— Да?
— Точно.
— В самом деле гак?
— Определенно.
— Было, но прошло?
— Вот именье.
— И сейчас между вами ничего нет?
— Ничегошеньки.
— Тогда как ты объяснишь тот факт, что она дарит тебе свою книжку с надписью: «Милому Берти с любовью от Флоренс»?
Я пошатнулся, И одновременно, признаюсь, ощутил к Сыру некоторое уважение. Сначала, когда он говорил о своем намерении подняться в Скотланд-Ярде на высшие ступени, я, если помните, расценил его шансы как очень невысокие. Но теперь создавалось впечатление, что из него еще, пожалуй, получится первоклассный детектив.
— Ты держал эту книгу в руке, когда вошел в ювелирный магазин, а уходя, оставил на прилавке, и я в нее заглянул.
Я сразу же снова изменил мнение насчет его сыщицких задатков. Ничего особенного, оказывается. Шерлок Холмс, например, всегда говорил, что детективу не следует открывать свои методы.
— Ну, так как же?
Я весело рассмеялся. Вернее, сделал попытку рассмеяться. А получилось что-то наподобие предсмертного хрипа.
— Ха-ха, это так смешно вышло!
— Да? Что ж, посмеши меня.
— Я был в книжном магазине, и вдруг приходит она…
— Ты назначил ей свидание в книжном магазине?
— Да нет, это была случайная встреча.
— Понятно, А теперь ты приехал сюда, чтобы условиться о новой случайной встрече?
— Да что ты, Бог с тобой!
— Ты всерьез надеешься меня убедить, что не преследуешь цели похитить ее у меня?
— Ив мыслях ничего подобного не имею, старина.
— Не называй меня «старина».
— Ладно, не хочешь — не буду. Вся эта история, констэбль, — всего лишь дурацкое недоразумение. Как я говорил, я был в книжном магазине, и вдруг…
Но он прервал меня, горячо прокляв все книжные магазины до пятого колена.
— Меня не интересует книжный магазин. Все дело в том, что ты явился сюда как подколодная змея, и я не намерен этого терпеть. Могу сказать тебе только одно, Вустер. Убирайся отсюда!
— Но…
— Исчезни. Чтоб я тебя тут больше не видел! Гони обратно в свою лондонскую нору, и чем скорее, тем лучше.
— Но я не могу.
— Что значит, не можешь?
У меня, как я уже говорил, лежала на устах печать молчания. Но Вустеры соображают в два счета.
— Не могу из-за Боко, — объяснил я ему. — Я хлопочу о нем в одном деликатном деле. Как ты, возможно, слышал, дядя Перси вздумал препятствовать его браку с Нобби, и я пообещал им обоим, что замолвлю за них словечко. Ну, а для этого требуется, само собой, чтобы сохранялся статус… это самое… как его?
— Тьфу!
— Не тьфу, а кво. Вспомнил все-таки. Чтобы заступиться за эту парочку перед пусть и не родным, но дядей, нужен статус-кво, ясно?
Я лично считал, что дал исчерпывающее и убедительное объяснение, и потому сильно расстроился, увидев на его физиономии презрительную гримасу.
— Не верю ни единому слову, — произнес он грозно. — Ты должен замолвить перед дядей словечко? Да какой от твоего словечка может быть прок? Как будто твои разговоры могут хоть как-то на кого-то повлиять. Повторяю: убирайся отсюда. А не то…
Что именно тогда случится, он не уточнил, но так грозно вскочил на велосипед и нажал на педали, что всякие слова тут были излишни. Никогда еще не видел, чтобы человек так зловеще работал голеностопными суставами.
На ослабевших ногах я стоял и смотрел ему вслед, и в это время из-за поворота, с той стороны, где должен был находиться «Укромный уголок», послышалось треньканье другого велосипедного звонка, и мне навстречу выехала Флоренс. Час от часу не легче, это уж точно.
В полную противоположность Сыру, ее глаза сияли светом гостеприимства. Возле автомобиля она спешилась и одарила меня приветливой улыбкой.
— Ах, Берти! Вот и ты. А я только что занесла цветы тебе в «Укромный уголок».
Я поблагодарил, но сердце у меня неприятно сжалось. Не понравилось мне, что она мне так улыбается, и не понравилось, что она не жалеет трудов, рассыпая цветы на моем пути. Тут чувствовался какой-то избыток дружелюбия. Но потом я прикинул, что раз она помолвлена с Сыром, значит, я могу ничего не опасаться. Ведь как бы там ни было, но ее папаша женился на моей тете, и мы теперь вроде как двоюродные, и не обязательно приходить в панику от обыкновенного проявления родственного радушия. В конце-то концов, если разобраться, кровь родная — не водица.
— Страшно мило с твоей стороны, — говорю. — А я тут только что болтал с Сыром.
— С сыром?
— С твоим женихом.
— Ах, с д'Арси. Почему ты зовешь его сыром?
— Прозвище такое. Со школьных времен. Мы ведь с ним вместе учились.
— Да? Тогда ты, может быть, мне ответишь, всегда ли он вел себя так по-идиотски, как сегодня?
Это мне не понравилось. Не похоже на язык любви.
— В каком смысле ты употребила выражение «по-идиотски»? — спросил я.
— Как единственное, которое подходит для человека, которому богатый дядя хочет и даже жаждет оказать протекцию, а он сознательно предпочел стать деревенским полисменом.
— А почему это он? — не понял я. — Зачем ему становиться деревенским полисменом?
— Говорит, что каждый мужчина должен стоять на собственных ногах и самостоятельно зарабатывать на хлеб.
— Смотри какой сознательный.
— Вздор.
— Ты не считаешь, что это его характеризует с наилучшей стороны?
— Не считаю. Я считаю, что он ведет себя как совершенный болван.
Мы помолчали. Была ясно, что поведение Сыра вызывает болезненную реакцию и надо как-то поддержать молодого стража порядка. Ибо, вы же понимаете, очутившись снова лицом к лицу с этой особой, я оставил всякую мысль организовать движение «За спасение Чеддера по прозвищу Сыр».
— По-моему, эта история должна бы тебя радовать. Как доказательство, что вот человек, у которого есть душа.
— Какая душа?
— Благородная.
— У него вообще нет никакой души выше этих ужасных, грубых форменных башмаков, в которых он ходит. Ослиное упрямство, и больше ничего. Я ему сто раз втолковывала. Родной дядя хочет, чтобы он выставил свою кандидатуру в парламент, и готов оплатить Бее предвыборные затраты и в дальнейшем всегда оказывать ему щедрую финансовую поддержку, но нет, уперся как мул и твердит, что надо стоять на собственных ногах. Мне все это осточертело, просто не знаю, что делать. Ну ладно, до свидания, Берти, мне пора, — внезапно заключила она, словно не в силах больше разговаривать на эту больную тему, и покатила прочь, а я только тут вспомнил, что у нее сегодня день рождения и у меня в кармане брошь, которую надо было передать ей в подарок от тети Агаты.
Я бы мог, наверное, еще окликнуть ее, но как-то не хотелось. От того, что она мне наговорила, у меня началась дрожь по всему телу. Осознав, как непрочен фундамент, на котором зиждется любовь Сыра и Флоренс, я пришел в такой ужас, что вынужден был выкурить, не сходя с места, пару успокоительных сигарет, прежде чем пуститься в дальнейший путь.
Немного приободрившись и уговаривая себя, что это — не более чем минутная размолвка влюбленных и в кратчайшее время все уладится, я дал газу и через несколько минут уже встал на якорь на задах «Укромного уголка».