Я "закончил" учебку по ремонту самоходных артиллерийских установок.

Установки в гвардейском полку, в который прибыл, наличествовали. Но тут момент: полк оказался кадрированным.

Отслуживший сразу поймет, что служба моя оказалась сладкий пряник и пионерский лагерь в одном флаконе. Гражданским штафиркам объясняю. Это такая военная доктрина у СССР была: нахуя городить танковые заводы, если на следующий день после начала войны их расхуярят стратегические бонбардировщики злых пендосов, против которых нет методов, как сейчас нет методов против Хаймарсов? Гораздо проще за полсотни лет до войны клепать танчики и аккуратно расставлять вдоль границ в чистом поле. К танчикам приклепать бэтры, пушки и прочую ебалду. Пусть тоже стоят в чистом поле. Заебутся хуярить из бомберов!

Чтоб весь этот металлолом не распиздили проходящие мимо колхозники, МО СССР выделяло пучок бойцов для охраны. Пучок бойцов назывался кадрированый полк. Мой полк оказался таким, кадрированным, и пучок состоял из сотни призывных рыл и полутора сотен офицерских (в народе – шакальих). Бойцов хватало аккурат на караульную службу согласно устава и дневальными по всякой разной хуете. Шакалы пребывали в неге. Если кто не в курсе, шакалы – это офицеры и прапорщики, дожидавшиеся часа икс, когда наступит война и в полк доставят мобилизованных. Мобиков переоденут в военную форму и отправят на фронт, где шакалы будут ими командовать, то есть превратятся в натуральных командиров!

За тем, как ржавели 9 самоходок моего полка, наблюдали пять шакалов и три бойца, один из которых дембель, которого я должен был заменить. И второй момент: из трех чурок, привезенных бухим капитаном, две (я и Талгат) оказались самоходчиками, а третья – связистом согласно записи в военном билете. Роты связи в полку не было по штату. Связиста тут же перевели в командиры танка, какая разница в какой ебалде чурка кнопки нажимает? Меня отправили в службу РАВ, то есть службу ракетно-артиллерийского вооружения, если кто не знает. Талгат, братуха из Волгограда, пошел служить натуральным самоходчиком, потому что закончил учебку, где готовили натуральных командиров самоходок.

Ну, как служить самоходчиком? Дембель, упомянутый выше, числился командиром самоходки на бумаге, по факту служил свинарем на полковом свинарнике. Талгат его заменил, отправился к свиньям. С тех пор братуху не видел.

Что могу сказать? Свезло. Свинарником оказалась бывшая немецкая свиноферма. Талгат тусовался в коттедже хозяев фермы, свиньи шарахались по остальной территории. Издалека были похожи на гончих собак, только нос пятачком сдавал их.

Отвлекся. Дележ чурок закончился, началось ожидание славян. Славянами оказались – молдаванин, русский из Казахстана и белорус. И это все. Для нашего полка других славянских призывников во всем Советском Союзе не наскребли.

В то утро, когда тетя Агата неожиданно объявилась в моей берлоге и сообщила, какое страшное испытание готовит мне судьба, я понял, что удача от меня отвернулась. Видите ли, до сих пор мне удавалось держаться в стороне от Внутрисемейных Проблем. Когда тетушки трубят, точно мастодонты на доисторических болотах, а письмо дяди Джеймса об эксцентричном поведении кузины Мейбл циркулирует по семейным каналам («Пожалуйста, прочтите внимательно и перешлите Джейн»), про меня, как правило, клан Вустеров не вспоминает. Вот еще одно преимущество того, что я — холостяк, да к тому же, как считают мои дражайшие родственники, холостяк придурковатый. «Вряд ли Берти это будет интересно» — такое мнение прочно укоренилось в нашем семействе, и должен признаться, я его всячески поддерживаю. Все, что мне нужно — это спокойная жизнь. И потому меня охватили самые мрачные предчувствия, когда тетя Агата возникла у меня в гостиной, где я безмятежно курил утреннюю сигарету, и заговорила о Клоде и Юстасе.
— Благодаренье Богу, — сказала она, — наконец-то мы пришли к соглашению насчет Клода и Юстаса.
— К соглашению? — переспросил я, не имея ни малейшего понятия, о чем речь.
— В пятницу они уплывают в Южную Африку. Мистер Ван Элстин, друг бедняжки Эмили, берет их в свою фирму в Йоханнесбурге, и мы надеемся, что они там приживутся и сумеют сделать достойную карьеру.
Я никак не мог взять в толк, о чем она.
— В пятницу? Это выходит — послезавтра?
— Да.
— В Южную Африку?
— Да. Они отплывают на «Эдинбургской ладье».
— Но с чего вдруг? Я хочу сказать — сейчас еще только середина семестра.
Тетя Агата бросила на меня ледяной взгляд.
— Ты хочешь меня уверить, Берти, что настолько не интересуешься жизнью ближайших родственников? Вот уже две недели, как Клод и Юстас отчислены из Оксфорда.
— Не может быть!
— Берти, ты безнадежен. Мне казалось, что даже ты…
— За что их выставили?
— Они вылили лимонад на голову младшего преподавателя колледжа… Не нахожу ничего забавного в этой возмутительной выходке, Берти.
— Ну, конечно, разумеется, — поспешно согласился я. — Я вовсе не смеюсь. Это я так кашляю — что-то першит в горле.
— Бедняжка Эмили! — продолжала тетя Агата. — Такие, как она, губят детей слепой, безрассудной любовью. Хотела оставить их в Лондоне, надеялась пристроить на военную службу. Но я проявила твердость. Колонии — единственное подходящее место для таких необузданных юнцов, как Юстас и Клод. Так что в пятницу они уплывают. Последние две недели они жили у дяди Клайва в Вустершире. Завтра переночуют в Лондоне, а в пятницу с утренним поездом прибудут на корабль.
— Довольно рискованная затея. Я хочу сказать — в Лондоне они запросто могут пуститься во все тяжкие, если оставить их без присмотра.
— Они не останутся без присмотра. За ними присмотришь ты.
— Я?!
— Да, ты. Они переночуют у тебя на квартире, и ты проследишь, чтобы они не проспали на поезд.
— Но послушайте…
— Берти!
— Да нет, они славные ребята, и тот, и другой, но… не знаю. Они же чокнутые. Конечно, я всегда рад их видеть, но впустить на ночь в квартиру…
— Берти, ты настолько очерствел и погряз в беспробудном эгоизме, что не в состоянии ни на йоту поступиться своими удобствами ради…
— Хорошо, хорошо, — сказал я. — Бог с ними. Согласен.
Спорить не имело смысла. В присутствии тети Агаты мне всегда начинает казаться, что у меня вместо позвоночника желе. Она из разряда железных женщин. Вероятно, королева Елизавета Первая была на нее похожа. Достаточно тете грозно сверкнуть глазами и рявкнуть: «А ну-ка, живо», — как я тут же, без пререканий, делаю все, что велят.
Она ушла, и я тотчас позвал Дживса.
— Вот что, Дживс, — сказал я, — мистер Клод и мистер Юстас будут завтра у нас ночевать.
— Очень хорошо, сэр.
— Рад, что вы так считаете. Меня эта перспектива скорее удручает. Вы же знаете, что это за охламоны.
— Чрезвычайно резвые молодые джентльмены, сэр.
— Шалопаи, Дживс. Шалопаи, каких свет не видел!
— Будут еще какие-нибудь распоряжения, сэр?
Не скрою, после этих его слов я придал своему лицу высокомерное выражение. Мы, Вустеры, сразу замыкаемся в себе, когда в поисках сочувствия нарываемся на ледяную сдержанность. Я прекрасно понимал, в чем дело. Вот уже два дня, как мы с Дживсом находились в натянутых отношениях из-за того, что я приобрел себе сногсшибательные гетры в Берлингтонском пассаже.[136] Какой-то мозговитый малый, видимо, тот самый, кто придумал расцвеченные портсигары, недавно начал выпускать такие же гетры. Вместо обычных, серых и белых, вы можете выбрать цвета своего полка или своей школы. И, скажу честно, я не смог отказать себе в удовольствии и купил пару итонских,[137] которые приветливо подмигивали мне с витрины. Я бросился в магазин и заплатил за них и только потом сообразил, что Дживс вряд ли одобрит мое приобретение. Как я и опасался, он встретил новые гетры, что называется, в штыки. Во всех прочих отношениях Дживс — лучший камердинер в Лондоне, но он слишком консервативен. Законченный ретроград, враг прогресса.
— Пока все, Дживс, — со сдержанным достоинством произнес я.
— Очень хорошо, сэр.
Он бросил на гетры ледяной взгляд и выплыл из комнаты. Черт бы его побрал!

Близнецы ввалились в квартиру на следующий вечер, когда я переодевался к обеду — мне давно не приходилось видеть людей в столь радостном и безмятежном расположении духа. Я всего на шесть лет старше Клода и Юстаса, но в их присутствии чувствую себя глубоким старцем, терпеливо ждущим близкого конца. Они тут же развалились в креслах, распечатали пачку моих лучших сигарет, плеснули себе виски с содовой и принялись трещать так весело и жизнерадостно, словно добились в жизни выдающихся успехов, никому бы и в голову не пришло, что они потерпели полное фиаско и приговорены к позорной ссылке.
— Берти, здорово, дружище, — сказал Клод. — Спасибо, что согласился нас приютить.
— Пустяки, — сказал я. — Жаль, что вы не можете задержаться подольше.
— Слышишь, Юстас? Он хочет, чтобы мы задержались подольше.
— Как знать — может, наш визит и не покажется ему таким уж кратким, — философски заметил Юстас.
— Ты уже в курсе, Берти? Ну, насчет того, что нас выставили.
— Да, тетя Агата мне рассказала.
— Мы покидаем отечество на благо отечества, — сказал Юстас.
— «Пусть киль не скрипит о коварную мель, когда мы отправимся в путь[138]», — сказал Клод. — А что тетя Агата тебе рассказывала?
— Сказала, что вы вылили лимонад на голову младшего преподавателя колледжа.
— Почему, черт побери, люди вечно все путают, — возмутился Клод. — Это был не младший преподаватель, а старший наставник.
— И вылил я на него не лимонад, а содовую, — сказал Юстас. — Старик оказался как раз под нашим окном, когда я выглянул наружу с сифоном в руках. Он взглянул вверх и — ну, ты понимаешь, что мне оставалось делать? Такая удача выпадает раз в жизни. Я бы никогда себе не простил, если бы не воспользовался случаем и не прыснул ему двойную порцию прямо в физиономию.
— Такой шанс грех упускать, — согласился Клод.
— Может, в жизни больше не представится, — сказал Юстас.
— Сто против одного, что нет, — сказал Клод.
— Послушай, Берти, — сказал Юстас, — а какую развлекательную программу ты приготовил своим дорогим гостям?
— Как вы смотрите на то, чтобы поужинать дома? — сказал я. — Дживс как раз начал накрывать на стол.
— А потом?
— Ну, поболтаем о том, о сем, а затем… вам же завтра к десяти утра на поезд, вы наверняка хотите закруглиться пораньше.
Близнецы недоуменно переглянулись.
— Ты замечательно рассудил, Берти, но не все учел, — сказал Юстас. — Я предлагаю несколько иное развитие событий: после ужина мы завалимся в «Сирое». Ведь это наш прощальный вечер! Там, с Божьей помощью, мы сумеем продержаться часов до трех утра.
— А после, глядишь, что-нибудь подвернется, — сказал Клод.
— Но вам надо как следует выспаться на дорогу.
— Выспаться? — сказал Юстас. — Послушай, старичок, ты что же, в самом деле воображаешь, что мы собираемся сегодня спать?
Видимо, я уже не тот, что прежде. В том смысле, что всенощные бдения не доставляют мне такого удовольствия, как несколько лет назад. Когда я учился в Оксфорде, то бал в «Ковент-Гардене» до шести утра, завтрак в «Хаммамсе» и драка с рыночными торговцами[139] в качестве бесплатного приложения было именно то, что доктор прописал. Теперь мне редко удается продержаться дольше двух ночи, а к двум часам близнецы только-только успели разойтись.
Насколько я помню, после «Спроса» мы отправились играть в железку с каким-то типом, которого никто из нас прежде в глаза не видел, и до дома добрались лишь около девяти. Должен признаться, к этому часу я почувствовал, что теряю былую бодрость. У меня едва хватило сил попрощаться с близнецами, пожелать им приятного путешествия и успешной карьеры в Южной Африке, после чего я рухнул в постель. Уже проваливаясь в сон, я слышал, как юные шалопаи распевают под холодным душем, точно жаворонки, покрикивая время от времени на Дживса, чтобы тот скорее тащил яичницу с беконом.
Проснулся я во втором часу дня. Судя по внутренним ощущениям, у меня не было ни малейшего шанса получить сертификат «Комитета по контролю за свежестью продуктов», но душу мою согревала мысль, что в это самое время близнецы, облокотясь на перила верхней палубы океанского лайнера, бросают прощальный взгляд на родную землю. Вот почему меня чуть удар не хватил, когда дверь распахнулась, и в спальню вошел Клод.
— Привет, Берти, — сказал Клод. — Ну как, выспался? Как насчет того, чтобы перекусить?
Я еще не отошел от кошмаров, которые мучили меня с той самой минуты, как я погрузился в тяжкий сон, и поначалу решил, что это еще один кошмар — самый ужасный из всех. И только когда Клод уселся мне на ноги, я убедился, что имею дело с суровой действительностью.
— О, черт! — простонал я. — Какого дьявола ты тут делаешь? Клод укоризненно покачал головой.
— Разве так встречают гостей, Берти? — с осуждением сказал он. — Ведь только вчера ты жалел, что я не могу задержаться подольше. Ну вот, твоя мечта сбылась. Я задержался.
— Но почему ты не уплыл в Южную Африку?
— Так и знал, что ты об этом спросишь, — сказал Клод. — Дело вот в чем, старина. Помнишь девушку, с которой ты познакомил меня вчера в «Сиросе»?
— Девушку? Какую девушку?
— Там была всего одна девушка, — холодно сказал Клод.
— Во всяком случае одна, достойная внимания, Мэрион Уордор. Я еще танцевал с ней все время, если помнишь.
Тут я начал смутно припоминать. Я давно знаком с Мэрион Уордор. Замечательная девушка. Сейчас она играет в этой оперетке, которую дают в «Аполлоне». Да, точно, она действительно была с компанией в «Сиросе», и близнецы упросили, чтобы я их представил.
— У нас с ней полное родство душ, Берти, — сказал Клод.
— Я понял это в начале первого, и чем больше о ней думаю, тем больше убеждаюсь, что это так. Такое иногда случается. Ну, когда два сердца бьются, как одно, и так далее. Короче говоря, на вокзале Ватерлоо я ускользнул от Юстаса и прискакал сюда. Мне совсем не улыбается тащиться в Южную Африку и оставить такую девушку в Англии. Я знаю, ты скажешь, что надо думать об интересах Империи, что наши колонии нуждаются в помощи, и все такое, но я ничего не могу с собой поделать. В конце концов, — резонно заметил Клод, — Южная Африка обходилась до сих пор без меня, думаю, обойдется и впредь.
— А как же Ван Элстин — или как там его? Он же тебя ждет?
— Он получит Юстаса. И хватит с него. Юстас — замечательный парень. Наверняка станет там финансовым магнатом. Я буду с интересом следить за его головокружительной карьерой. А сейчас ты должен меня извинить, Берти. Пойду, попрошу Дживса приготовить его знаменитую тонизирующую смесь. По какой-то непонятной причине у меня побаливает голова.
Хотите верьте, хотите нет, но не успела за ним закрыться дверь, как в спальню влетел Юстас с такой сияющей физиономией, что я на секунду зажмурился.
— Что б мне провалиться! — сказал я. Юстас довольно захихикал.
— Чистая работа, Берти, — сказал он. — Высший класс. Жаль старину Клода, но другого выхода не было. Я ускользнул от него на вокзале, поймал такси и рванул сюда. Думаю, этот дуралей до сих пор гадает, куда я делся. Но что мне оставалось делать? Если ты в самом деле хотел, чтобы я отправился в Южную Африку, тебе не следовало знакомить меня с мисс Уордор. Я тебе сейчас все расскажу, Берти. Ты знаешь, я не из тех, кто влюбляется в каждую встречную-поперечную, — продолжал он, присаживаясь на мою постель. — Думаю, ключевые слова для описания моего характера, это «волевой и немногословный». Но, когда встречаешь женщину, настолько близкую по духу, надо действовать быстро и решительно. Я…
— О, Господи! Ты тоже влюбился в Мэрион Уордор?
— Тоже? Что значит «тоже»?
Не успел я открыть рот, чтобы рассказать ему про Клода, как тот появился собственной персоной, возрожденный из пепла, как птица Феникс. Я всегда говорил, что знаменитая смесь Дживса способна мгновенно вернуть к жизни любого, за исключением разве что египетской мумии. Тут все дело в специях — кажется, он добавляет Вустерский соус[140] или еще что-то. Клод воспрял, точно поставленный в воду цветок, но, едва увидел любимого брата, удивленно таращившегося на него поверх спинки кровати, тут же завял.
— Какого черта ты здесь делаешь? — сказал он.
— А какого черта ты здесь делаешь? — сказал Юстас.
— Ты вернулся, чтобы преследовать мисс Уордор?
— Так вот почему ты вернулся!
Минут десять их диалог развивался в виде вариаций на эту тему.
— Хорошо, — сказал наконец Клод. — Ничего не поделаешь. Ты здесь, и никуда от этого не денешься. Пусть победит сильнейший!
— Но, черт вас всех подери! — не выдержал я. — Просто чушь собачья! Хорошо, вы решили остаться в Лондоне, но жить-то вы где будете?
— Как, где? Здесь, — удивленно сказал Юстас.
— А где же еще? — недоуменно приподняв брови, спросил Клод.
— Ведь ты не откажешься нас приютить, Берти? — сказал Юстас.
— Все знают, что ты не бросишь друга в беде! — сказал Клод.
— Но послушайте, вы, идиоты безмозглые, а вдруг тетя Агата узнает, что я вас тут прячу, когда вы должны быть в Южной Африке? Представляете, что мне будет?
— А что ему будет? — спросил Клод у Юстаса.
— Думаю, он как-нибудь выкрутится, — ответил Юстас Клоду.
— Ну конечно, — окончательно приободрился Клод. — Уж он-то выкрутится.
— Какие могут быть сомнения, — сказал Юстас. — Берти такой находчивый парень! Непременно выкрутится.
— А теперь, — переменил тему Клод, — вернемся к нашим баранам: как насчет того, чтобы пообедать, Берти? Зелье, которое влил в меня Дживс, вызвало зверский аппетит. Затушить этот пожар смогут только полдюжины отбивных и огромный кусок пирога, никак не меньше.
Думаю, в жизни каждого человека порой случается черная полоса, о которой он потом не может вспоминать без содрогания, холодного пота и зубовного скрежета. Если судить по современным романам, кое у кого эти полосы так и мелькают одна за другой, как на железнодорожном шлагбауме. У меня, счастливого обладателя солидного дохода и отменного пищеварения, такие периоды бывают исключительно редко. Но о днях, последовавших за вторым пришествием близнецов в мою квартиру, я стараюсь вспоминать как можно реже. Я жил с ощущением, будто из меня вытянули все нервы и намотали на катушку для телефонного провода. Жуткое состояние, можете мне поверить. Дело в том, что мы, Вустеры, невероятно правдивы, прямодушны и прочее, и для нас просто нож в сердце кого-то обманывать.
Двадцать четыре часа на берегах Потомака все было спокойно, потом ко мне снова нагрянула тетя Агата. Прийди она минут на двадцать раньше, она успела бы увидеть, как близнецы с радостными возгласами уплетают за обе щеки яичницу с беконом. Она молча опустилась в кресло, и я заметил, что она, вопреки обыкновению, смущена и растеряна.
— Берти, у меня что-то очень неспокойно на душе, — сказала она.
У меня тоже на душе было неспокойно: я понятия не имел, как долго она собирается проторчать, а эти чертовы близнецы могли вернуться в любую минуту.
— Я все думаю, — сказана она, — может быть, я поступила с Клодом и Юстасом слишком сурово?
— Такое просто невозможно.
— Что ты хочешь сказать?
— Я… э-э-э… я хотел сказать, что на вас это непохоже — проявлять суровость к кому бы то ни было. — Совсем недурно, вот так, навскидку, без подготовки. Престарелая родственница просияла от удовольствия и взглянула на меня с чуть меньшим отвращением, чем обычно.
— Очень приятно, что ты так говоришь, Берти, но, как по-твоему — им ничего не угрожает?
— Это им-то?!
Нашла за кого тревожиться — этим милым деткам ничего угрожать не может, а вот они опасны для окружающих, как молодые жизнерадостные тарантулы.
— Ты думаешь, с ними ничего не случилось?
— Почему вы об этом спрашиваете?
Взгляд тети Агаты как-то странно затуманился.
— Берти, тебе никогда не приходило в голову, — спросила она, — что твой дядя Джордж — экстрасенс?
Я подумал, что она решила сменить тему.
— Экстрасенс?
— Ты допускаешь, что он может видеть то, что недоступно взгляду обычных людей?
Я это не только допускал, но даже считал вполне естественным. Не знаю, знакомы ли вы с моим дядей Джорджем. Развеселый старый хрыч таскается с утра до вечера из одного клуба в другой, и в каждом пропускает пару рюмок с такими же развеселыми старыми хрычами. Стоит ему замаячить на горизонте, как официанты делают стойку, а сомелье начинает радостно поигрывать штопором. Дядя Джордж открыл, что алкоголь заменяет пищу, задолго до того, как это стало известно современной медицинской науке.
— Вчера я ужинала с дядей Джорджем, так вот, он был в страшном возбуждении. Утверждает, что, когда он шел из «Девонширского клуба» в «Будлз[141]», ему явился призрак Юстаса.
— Что ему явилось?
— Призрак. Привидение. Он видел его настолько ясно, что на миг ему показалось, будто это сам Юстас. Видение скрылось за углом, но когда дядя Джордж дошел до перекрестка и заглянул за угол, там никого не оказалось. Все это очень странно и неприятно. И сильно подействовало на беднягу Джорджа. За обедом он ничего не пил, кроме ячменного отвара, и видно было, что он страшно встревожен. Так ты уверен, что нашим бедным дорогим мальчикам ничего не грозит? Они не пали жертвами какой-нибудь ужасной катастрофы?
При мысли о такой перспективе у меня радостно забилось сердце, но я ответил: «Нет, я уверен, что они не пали жертвами ужасной катастрофы». Про себя я подумал, что Юстас — сам хуже любой катастрофы, да и Клод ему под стать, но вслух ничего не сказал. В конце концов она отчалила, так окончательно и не успокоившись.
Когда вернулись близнецы, я тут же им все высказал. Сколь ни соблазнительна перспектива довести дядю Джорджа до инфаркта, хватит в открытую шляться по Лондону, где их могут встретить знакомые.
— Но послушай, старичок, — возразил Клод. — Ты сам-то головой подумай. Не можем мы ограничить наши перемещения в пространстве.
— Совершенно исключено! — поддержал его Юстас.
— Для нас это жизненно необходимо, — сказал Клод. — Мы должны свободно порхать, как птички, — туда-сюда.
— Вот именно, — сказал Юстас. — Сперва туда, потом сюда.
— Но, черт бы вас побрал…
— Берти, — укоризненно сказал Юстас. — Умоляю тебя, не надо при детях!
— С другой стороны, его тоже можно понять, — сказал Клод. — Думаю, что лучший выход из положения — купить средства маскировки.
— Гениально! — сказал Юстас, с восхищением глядя на брата. — Первая путная мысль, которую я от тебя услышал за долгие годы нашего знакомства. Уверен, что ты не сам до нее додумался.
— По правде говоря, мне ее подсказал Берти.
— Я?
— На днях ты рассказывал про Бинго Литтла — как он нацепил фальшивую бороду, чтобы дядя его не узнал.
— Вы воображаете, я допущу, чтобы у двери моей квартиры то и дело появлялись два бородатых урода?
— Что ж, он прав, — согласился Юстас. — Хорошо, пусть будут бакенбарды.
— И фальшивый нос, — сказал Клод.
— Верно, и фальшивый нос. Ну вот, Берти, старина, надеюсь, тебе стало легче. Нам не хочется доставлять тебе ни малейшего беспокойства во время нашего краткого пребывания в твоем доме.
Позже, когда я кинулся за утешением к Дживсу, он сказал что-то насчет горячих молодых голов. Никакого сочувствия.
— Хорошо, Дживс, — сказал я. — Пойду прогуляться по парку. Будьте добры, принесите мне мои итонские гетры.
— Хорошо, сэр.

Дня через два, незадолго до пятичасового чая, ко мне вдруг пожаловала Мэрион Уордор. Прежде чем сесть, она с опаской огляделась.
— Надеюсь, ваших кузенов нет дома? — спросила она.
— Слава Богу, нет.
— Тогда скажу вам, где они сейчас находятся. У меня в гостиной, злобно таращатся друг на друга из противоположных углов комнаты и поджидают, когда я вернусь. Берти, пора положить этому конец.
— Вам, как я понимаю, приходится много времени проводить в их обществе?
В эту минуту Дживс принес нам чай, но несчастная девушка была так измучена, что не стала дожидаться, пока он выкатится из комнаты, а продолжала изливать душу. Вид у бедняжки был совершенно затравленный.
— Я шагу не могу ступить, чтобы не натолкнуться на одного из них, а то и на обоих вместе, — сказала она. — Как правило, на обоих. Они теперь повадились приходить вдвоем: усядутся с мрачным видом по разным углам, кто кого пересидит. Вы не представляете, какая это мука.
— Представляю, — с сочувствием сказал я. — Очень даже представляю.
— Но что же мне делать?
— Ума не приложу. Велите горничной говорить, что вас нет дома.
Она подавила нервную дрожь.
— Пробовала. Они уселись на лестнице, и я весь день не могла выйти из дома. А у меня было назначено много важных встреч. Пожалуйста, уговорите их уехать в Южную Африку, насколько я понимаю, там их очень ждут.
— Чувствуется, вы произвели на них сильное впечатление.
— Ох, и не говорите. Теперь они дарят мне подарки. Во всяком случае Клод. Вчера вечером он настоял, чтобы я приняла от него этот портсигар. Пришел ко мне в театр и не уходил до тех пор, пока я не согласилась. Надо признать, очень недурная вещица.
Вещица и вправду была недурна. Массивная золотая штуковина с брильянтом посередине. У меня возникло странное чувство, будто я что-то очень похожее где-то видел. Оставалось только гадать, где Клоду удалось раздобыть денег на такой дорогой подарок.
На следующий день была среда, предмет обожания был занят в дневном спектакле, и близнецы оказались, что называется, свободны от вахты. Клод надел бакенбарды и пошел прогуляться в Херст-Парк, а мы с Юстасом сидели в гостиной и болтали. Вернее, говорил он, а я молил Бога, чтобы он тоже куда-нибудь слинял.
— Что может быть прекраснее на свете, Берти, — говорил он, — чем любовь добродетельной женщины. Иногда…. Господи! Что это?
Мы услышали, как дверь в квартиру открылась, и в прихожей зазвучал голос тети Агаты. Голос у тети Агаты очень высокий, пронзительный, и в первый раз в жизни я поблагодарил за это Создателя. В нашем распоряжении оставалось всего две секунды, но Юстасу этого оказалось достаточно, чтобы юркнуть под диван. Вторая туфля скрылась под диваном в то самое мгновение, когда тетя входила в комнату.
Вид у нее был озабоченный. Мне в те дни казалось, что у всех на свете озабоченный вид.
— Берти, что ты собираешься делать в ближайшее время? — спросила она.
— Я? А что? Сегодня я ужинаю с…
— Нет, я не имела в виду сегодня. Ты свободен в ближайшие дни? Ну конечно свободен, — продолжала она, не дожидаясь моего ответа. — Ты же никогда ничего не делаешь. Вся твоя жизнь протекает в праздности и… впрочем, мы поговорим об этом позже. Я пришла сказать, что ты должен поехать на несколько недель в Харрогит[142] с несчастным дядей Джорджем. Чем скорее вы туда отправитесь, тем лучше.
Это была последняя соломинка, и я взвыл, как верблюд с переломленным хребтом. Дядя Джордж волен ехать куда ему заблагорассудится, но при чем здесь я? Я попытался ей это втолковать, но она и слушать не стала.
— Берти, если в твоем сердце осталась хоть капля сострадания, ты сделаешь то, о чем я тебя прошу. Бедный Джордж только что пережил страшное потрясение.
— Как, еще одно?
— Только полный покой и тщательный врачебный уход могут вернуть его нервную систему в нормальное состояние. В прошлом минеральные воды в Харрогите приносили ему заметное облегчение, и он решил снова туда съездить. Его нельзя отпускать одного, и я решила, что сопровождать его будешь ты.
— Но, послушайте…
— Берти!
Наступила томительная пауза.
— А что у него было за потрясение? — спросил я.
— Между нами говоря, — многозначительно понизив голос, проговорила тетя Агата, — я склонна думать, что это лишь плод его возбужденного воображения. Ты член семьи, Берти, поэтому я могу говорить с тобой откровенно. Ты не хуже меня знаешь, что бедный дядя Джордж на протяжении многих лет не был… у него нередко… ну, в общем, развилась своего рода привычка… не знаю, как это сказать…
— То, что называется, любит залудить?
— Как ты сказал?
— В смысле — не просыхает.
— Мне претит твоя манера выражаться, Берти, но следует признать, что он и вправду не всегда соблюдает должную умеренность. Он так легко возбудим, и… Короче говоря, он пережил страшное потрясение.
— Да, но какое?
— Я так и не смогла от него ничего толком добиться. В минуты сильного душевного волнения бедный Джордж, при всех его достоинствах, выражается довольно бессвязно. Насколько я поняла, его ограбили.
— Ограбили?
— Он утверждает, что некий незнакомец с бакенбардами и огромным носом проник в его комнату на Джермин-Стрит и похитил принадлежавшую ему вещь. Он сказал, что, вернувшись домой, застал этого человека в гостиной. Он тотчас же выбежал из комнаты и исчез.
— Кто, дядя Джордж?
— Да нет же, тот человек. И, если верить дяде Джорджу, он украл у него дорогой портсигар. Но, хочу подчеркнуть еще раз, я склонна думать, что все это лишь плод его воображения. Он был не в себе с того самого дня, когда ему показалось, что он встретил на улице Юстаса. Поэтому, Берти, я хочу, чтобы ты отправился с ним в Харрогит не позже субботы.
Она ускакала, и Юстас вылез из-под дивана. Он явно был сильно расстроен. Да и сам я, признаться, тоже. Перспектива провести несколько недель в Харрогите в обществе дяди Джорджа мне совсем не улыбалась.
— Так вот откуда у него портсигар! — с горечью воскликнул Юстас. — Нет, каков негодяй! Ограбить близкого родственника! Да его место на каторге!
— Его место в Южной Африке, — сказал я. — И твое, кстати, тоже.
И с красноречием, которого я сам от себя не ожидал, я целых десять минут распинался насчет долга перед семьей и прочего. Я взывал к его порядочности. С жаром расписывал прелести Южной Африки. Я сказал все, что только можно сказать, и даже вдвое больше. Но паршивец в ответ только бубнил насчет низости своего чертова братца, который обошел его с этим портсигаром. Видно считал, что, навязав девушке дорогой подарок, Клод повел в счете, и когда тот вернулся из Херст-Парка, между близнецами разыгралась бурная сцена. Я ушел спать, а они еще полночи ругались за стеной. В жизни не встречал людей, которые могли бы обходиться столь малым количеством сна, как эти двое.

После этого Клод и Юстас перестали разговаривать друг с другом, и обстановка стала окончательно невыносимой. Я люблю, когда в доме царит сердечная, дружеская атмосфера, и мне тяжело находиться в одной квартире с субъектами, каждый из которых делает вид, что другого не существует.
Ясно было, что долго так продолжаться не может, и вскоре этому действительно пришел конец. Если бы мне накануне сказали, что такое случится, я бы лишь недоверчиво усмехнулся в ответ. Я окончательно смирился с мыслью, что ничто, кроме динамита, не выдворит этих обалдуев из квартиры, и потому ушам своим не поверил, когда в пятницу утром Клод подгреб ко мне и огорошил неожиданным сообщением.
— Берти, я все обдумал, — сказал он.
— Все что? Что все? — спросил я.
— Что я торчу в Лондоне, когда мне следует быть в Южной Африке. Это несправедливо, — с жаром сказал Клод. — Это неправильно. Короче говоря, Берти, старичок, завтра я уезжаю.
Я чуть с катушек не слетел.
— Уезжаешь? — выдохнул я.
— Да, — сказал Клод. — Ты не возражаешь, если я пошлю Дживса за билетом? Боюсь, мне придется стрельнуть у тебя денег на проезд. Ты ведь не против, старина?
— Какой разговор! — воскликнул я и с жаром стиснул его руку.
— Вот и отлично. Да, и еще — ни слова Юстасу, обещаешь?
— А он разве не едет? Клод возмущенно фыркнул.
— Слава Богу, нет! Меня тошнит от мысли, что я могу оказаться на одном корабле с этим подонком. Нет, ни слова Юстасу. Послушай, а вдруг на завтра не осталось ни одной свободной каюты?
— Осталось, осталось, — сказал я. Я согласен был купить весь пароход, лишь бы от него избавиться.
— Дживс! — влетев в кухню, закричал я. — Врубайте четвертую скорость, дуйте в «Юнион касл[143]» и купите билет на завтрашний пароход для мистера Клода. Он от нас уезжает, Дживс.
— Да, сэр.
— Мистер Клод не хочет, чтобы об этом стало известно мистеру Юстасу.
— Хорошо, сэр. Мистер Юстас выразил такое же пожелание, когда просил меня заказать каюту на завтрашний рейс для него самого.
Я с изумлением уставился на Дживса.
— Так он тоже уезжает?
— Да, сэр.
— Ничего не понимаю.
— Я тоже, сэр.
При других обстоятельствах я бы наверняка долго обсуждал эту замечательную новость с Дживсом. Издавал бы радостные вопли, приплясывал вокруг него и все такое. Но проклятые гетры по-прежнему разделяли нас незримым барьером, и, с сожалением вынужден признаться, что я не упустил случая уколоть Дживса. Он держался со мной так холодно и не высказывал никакого сочувствия, хотя прекрасно знал, что молодой хозяин попал в переплет и неплохо бы немного сплотиться вокруг него в такую минуту; короче говоря, я не удержался от искушения и дал ему понять, что мне удалось привести дело к благополучному концу самостоятельно, без его помощи.
— Вот так-то, Дживс, — сказал я. — Как видите, все успешно разрешилось. Я знал, что все образуется, если не суетиться и не поднимать волну. А ведь многие на моем месте начали бы поднимать волну.
— Да, сэр.
— Рвать на себе волосы и просить у других совета и помощи.
— Вполне возможно, сэр.
— Но только не я, Дживс. — Нет, сэр.
С тем я и ушел, оставив его размышлять в одиночестве над моими словами.

Даже мысль о предстоящей поездке в Харрогит с дядей Джорджем не могла отравить мою радость, когда я оглядел в субботу свою старую милую квартиру и окончательно осознал, что не увижу здесь больше ни Клода, ни Юстаса. Они тайно ускользнули по одному сразу же после завтрака: Юстас поспешил в Ватерлоо на десятичасовой поезд, а Клод направился в гараж, где я держу мой автомобиль. Я опасался, что они случайно встретятся на вокзале и передумают, и убедил Клода ехать до Саутгемптона на машине.
Я валялся на канапе в гостиной, умиротворенно разглядывал сидящих на потолке мух и размышлял, до чего же все-таки прекрасная штука жизнь, и тут вошел Дживс и подал мне письмо.
— Только что передали с посыльным, сэр.
Я распечатал конверт, и оттуда выпала пятифунтовая банкнота.
— Господи, — сказал я. — Это еще что такое? Написанное карандашом письмо оказалось кратким:

«Дорогой Берти!
Передайте, пожалуйста, эти деньги вашему камердинеру — я сожалею, что не могу прислать больше. Он спас мне жизнь. Сегодня первый счастливый день за последнюю неделю.
Ваша М.У.».

Дживс поднял упавшую на пол банкноту.
— Можете забрать ее себе, — сказал я. — Она для вас.
— Сэр?
— Я говорю, что эти пять фунтов — ваши. Их прислала для вас мисс Уордор.
— Крайне любезно с ее стороны, сэр.
— За какие подвиги, черт подери, она раздаривает вам столь крупные суммы? Она пишет, будто вы спасли ей жизнь.
Дживс мягко улыбнулся.
— Она преувеличивает мою услугу, сэр.
— Но какую услугу вы ей оказали, хотел бы я знать?
— Это связано с отъездом мистера Клода и мистера Юстаса, сэр. Я надеялся, что она не станет вам об этом рассказывать. Мне не хотелось, чтобы вы подумали, будто я позволяю себе слишком большие вольности, сэр.
— Что вы хотите сказать?
— Я случайно оказался в комнате, когда мисс Уордор жаловалась на мистера Клода и мистера Юстаса, что они самым непозволительным образом навязывают ей свое общество. И счел, что в данных обстоятельствах будет простительно посоветовать мисс Уордор пойти на маленькую хитрость, которая поможет ей избавиться от назойливого внимания со стороны юных джентльменов.
— Ах ты, черт! Вы что же, хотите сказать, что это благодаря вам они отсюда убрались?
Я чувствовал себя полным идиотом — а я-то его подкалывал и хвастался, что добился успеха без его помощи.
— Я посоветовал мисс Уордор сообщить по отдельности мистеру Клоду и мистеру Юстасу, будто ей предложили ангажемент в Южную Африку и она собирается ехать туда на гастроли. И, как видите, я все правильно рассчитал, сэр. Юные джентльмены на это клюнули, если позволительно будет так выразиться.
— Дживс, — сказал я, — мы, Вустеры, можем ошибаться, но мы всегда готовы это признать. Вам нет равных, Дживс!
— Большое вам спасибо, сэр.
— Но погодите! — Меня поразила ужасная мысль. — Когда они прибудут на судно и увидят, что ее там нет, разве они не бросятся сломя голову обратно в Лондон?
— Я предусмотрел такую возможность, сэр. По моему совету мисс Уордор объявила юным джентльменам, что предполагает часть пути проделать по суше, и присоединится к ним уже на Мадейре.
— А куда судно заходит после Мадейры?
— Это последний заход, сэр.
Несколько минут я неподвижно лежал на спине, осмысливая то, что сообщил мне Дживс. Мне удалось найти лишь один маленький изъян.
— Жаль только, — сказал я, — что на большом судне у них будет возможность держаться врозь. Было бы особенно приятно, если бы Клоду приходилось постоянно пребывать в обществе Юстаса, а Юстасу наслаждаться тесным общением с Клодом.
— Полагаю, что именно так все и будет, сэр. Я позаботился, чтобы у них была одна каюта на двоих. Одну койку будет занимать мистер Клод, а другую — мистер Юстас.
Теперь я чувствовал себя почти наверху блаженства. Вот если бы еще не нужно было тащиться в Харрогит с дядей Джорджем!
— Вы уже начали укладывать мои вещи, Дживс? — спросил я.
— Укладывать вещи, сэр?
— Для поездки в Харрогит. Я уезжаю туда сегодня с сэром Джорджем.
— Ах, извините, сэр. Забыл вам сказать. Сегодня утром, когда вы еще спали, позвонил сэр Джордж и просил передать, что у него изменились планы. Он решил отказаться от поездки в Харрогит.
— Но ведь это же просто великолепно!
— Я так и думал, что вы обрадуетесь, сэр.
— А почему он вдруг передумал? Он вам не сказал?
— Нет, сэр. Но я узнал от его камердинера, Стивенса, что сэр Джордж чувствует себя гораздо лучше и больше не нуждается в лечении и отдыхе. Я взял на себя смелость сообщить Стивенсу рецепт моего фирменного тонизирующего коктейля, о котором вы всегда отзывались с такой похвалой. Как передал мне Стивене, сэр Джордж сказал ему сегодня утром, что чувствует себя другим человеком.
Что ж, мне оставалось только сделать то, что я должен был сделать. Не скажу, что это далось мне без душевной боли, но другого выхода не было.
— Дживс, — сказал я. — Одним словом… эти гетры…
— Да, сэр?
— Они вам вправду так не нравятся?
— Ужасно не нравятся, сэр.
— И вы не думаете, что со временем сможете с ними смириться?
— Нет, сэр.
— Что ж, ничего не поделаешь. Хорошо. Ни слова больше. Можете их сжечь.
— Благодарю вас, сэр. Я уже их сжег. Сегодня утром, еще до завтрака. Спокойный серый цвет идет вам гораздо больше, сэр. Спасибо, сэр.