После завершения сезона в Гудвуде я обычно впадаю в состояние тоскливого беспокойства. Я не большой любитель тенистых дубрав, цветущих лугов, щебетания птиц и прочих сельских радостей, но в августе Лондон — не лучшее место на свете, и поневоле начинаешь думать: а не свалить ли куда-нибудь на природу да переждать, пока климат изменится к лучшему? Через две недели после феерического провала Бинго, о котором я вам рассказывал, Лондон превратился в пахнущую раскаленным асфальтом пустыню. Все мои приятели разъехались, театры позакрывались, а Пиккадилли перекопали вдоль и поперек.
Жара стояла адская. Я сидел у себя вечером в гостиной, собираясь с силами, чтобы добрести до спальни, и вдруг почувствовал, что дольше не выдержу. Когда из кухни появился Дживс с подносом, уставленным укрепляющими тело и душу напитками, я принял решение.
— Что за чудовищная жара, Дживс, — сказал я, утирая лоб и хватая ртом воздух, точно выброшенный на сушу карась.
— Погода и в самом деле угнетающая, сэр.
— Не одну содовую, Дживс.
— Хорошо, сэр.
— Хватит торчать в столице, Дживс, пора на волю. Ну что, двинем?
— Как скажете, сэр. Что-нибудь еще прикажете, сэр? — сказал Дживс, и поставил на стол поднос с письмом.
— Черт побери, Дживс, вы начали говорить стихами. У вас получилось в рифму — вы не заметили? — Я распечатал конверт. — Это надо же!
— Сэр?
— Вы бывали в Твинг-Холле?
— Да, сэр.
— Так вот, мистер Литтл сейчас там.
— В самом деле, сэр?
— Собственной персоной. Ему пришлось снова поступить в гувернеры.
После того жуткого скандала в Гудвуде, когда Бинго, оставшись без средств к существованию, стрельнул у меня десятку и усвистал в неизвестном направлении, я долго его повсюду разыскивал, справлялся у общих знакомых, но никто ничего не знал. А он, оказывается, все это время скрывался в Твинг-Холле. Поразительно. Объясню, что здесь поразительного. Дело в том, что Твинг-Холл принадлежит лорду Уикеммерсли, давнему другу моего покойного папаши, поэтому мне разрешается приезжать туда в любое время без приглашения. Я каждое лето заваливаюсь к ним на пару недель и как раз решил направить туда свои стопы, а тут Дживс подает мне письмо.
— Мало того, мои кузены Клод и Юстас — вы помните их, Дживс?..
— Прекрасно помню, сэр.
— Так вот, они тоже там, готовятся к какому-то экзамену под руководством местного священника. Я в свое время тоже с ним занимался. Он большой мастак натаскивать учеников, не отягощенных избытком интеллекта. Да что говорить, даже мне удалось с его помощью проскочить вступительные в Оксфорд, неудивительно, что слава о нем разошлась далеко за пределы Глостершира. Но вообще это поразительное совпадение.
Я перечел письмо. Письмо было от Юстаса. Клод и Юстас — близнецы и известны широкой общественности как проклятие рода человеческого.
«Дом священника, Твинг, Глостершир
Дорогой Берти!
Хочешь разжиться денежками? Думаю, хочешь — я слышал, ты не очень успешно выступил в Гудвуде. Приезжай как можно скорее, у тебя есть шанс принять участие в самом крупном спортивном событии сезона. Все объясню при встрече, но можешь мне поверить: дело стоящее.
Мы с Клодом занимаемся в группе по подготовке к экзаменам у старины Хеппенстола. Нас тут девять человек, не считая твоего приятеля Бинго, который служит гувернером в Твинг-Холле.
Не упусти свой шанс — такой случай выпадает раз в жизни. С нетерпением ждем твоего приезда.
Юстас».
Я протянул письмо Дживсу. Тот его внимательно изучил.
— Страннейшее послание. Вы что-нибудь понимаете? — спросил я.
— Мистер Клод и мистер Юстас весьма пылкие юные джентльмены, сэр. Позволю себе высказать предположение: они снова что-то затеяли.
— Да, но что именно?
— Затрудняюсь сказать, сэр. Смею обратить ваше внимание, что на другой стороне тоже что-то написано.
— В самом деле? — Я выхватил у него письмо и на обороте обнаружил следующее:
«ГАНДИКАП ПРОПОВЕДНИКОВ
ВОЗМОЖНЫЕ УЧАСТНИКИ И СТАВКИ
Преп. Джозеф Такер (Баджвик), без форы.
Преп. Ленард Старки (Стейплтон), без форы.
Преп. Александр Джонс (Верхн. Бингли), фора три минуты.
Преп. У. Дике (Литтл Кликтон-он-де-Уолд), фора пять минут.
Преп. Фрэнсис Хеппенстол (Твинг), фора восемь минут.
Преп. Катберт Диббл (Баустед Парва), фора девять минут.
Преп. Орло Хаф (Баустед Магна), фора девять минут.
Преп. Дж. Дж. Роберте (Фейл-бай-де-Уотер), фора десять минут.
Преп. Г.Хейворд (Нижн. Бингли), фора двенадцать минут.
Преп. Джеймс Бейтс (Гэндл-бай-де-Хилл), фора пятнадцать минут.
Ставки: Такер, Старки — 5:2; Джонс — 3:1; Дике — 9:2; Хеппенстол, Диббл, Хаф — 6:1; все прочие — 100:8».
Абракадабра какая-то.
— Дживс, вы что-нибудь понимаете?
— Нет, сэр.
— Как бы там ни было, пожалуй, стоит съездить и разузнать подробнее.
— Вне всякого сомнения, сэр.
— Тогда вперед! Заверните в газету пару свежих воротничков и зубную щетку, пошлите лорду Уикеммерсли телеграмму о нашем приезде, слетайте на Паддингтонский вокзал и купите билеты на завтрашний пятичасовой поезд.
Пятичасовой поезд, как всегда, опоздал, и когда я добрался до Твинг-Холла, все уже переоделись к ужину. Побив национальный рекорд по надеванию смокингов и белых жилетов, я вихрем слетел вниз по лестнице в столовую и поспел к супу. Плюхнулся на свободный стул и обнаружил, что сижу рядом с Синтией — младшей дочерью лорда Уикеммерсли.
— Привет, старушка, — сказал я.
Мы с Синтией дружны с детства. Одно время мне даже казалось, будто я в нее влюблен. Впрочем, потом все само собой рассосалось. На редкость хорошенькая, веселая и привлекательная барышня, ничего не скажешь, но помешана на разных там идеалах. Может, я к ней несправедлив, но, по-моему, она считает, что мужчина должен делать карьеру и прочее. Помню, она с большой похвалой отзывалась о Наполеоне. Как бы там ни было, безумства юности растаяли, как дым, и теперь мы всего лишь добрые друзья. Я считаю, что она — классная девушка, а она считает меня чокнутым, так что мы прекрасно ладим.
— Привет, Берти. Значит, приехал?
— Выходит, так. Явился, не запылился. И прямо к ужину. Просвети, кто есть кто.
— В основном местная публика. Ты их почти всех знаешь. Ты наверняка помнишь полковника Уиллиса, Спенсеров…
— Еще бы. А вот и старина Хеппенстол. А этот другой священник, рядом с миссис Спенсер?
— Мистер Хейворд, из Нижнего Бингли.
— У вас здесь полным-полно священников. Вон еще один, рядом с миссис Уиллис.
— Это Бейтс, племянник мистера Хеппенстола. Преподает в Итоне. На время летних каникул замещает мистера Спеттигью, священника в Гэндл-бай-де-Хилл.
— То-то смотрю — знакомое лицо. Он учился на четвертом курсе в Оксфорде, когда я туда поступил. Пользовался большим успехом. Входил в сборную Оксфорда по гребле. — Я еще раз оглядел собравшихся за столом и заметил Бинго. — А, вот и он, — сказал я. — Вот он где, дурья башка.
— Кто?
— Бинго Литтл. Мой старый друг. Гувернер твоего брата.
— С ума сойти! Так он — твой друг?
— Еще какой! Мы с ним с детства знакомы.
— Послушай, Берти, как у него с головой?
— А что — с головой?
— Я не потому, что он твой приятель. Он так странно себя ведет…
— Что значит — странно?
— Ну, смотрит на меня с таким видом…
— С каким видом? Как именно? Можешь показать?
— Нет, тут полно народа.
— Ничего, я закрою тебя салфеткой.
— Хорошо, только быстро. Вот так.
Учитывая, что в ее распоряжении было всего полторы секунды, должен признать, что она отлично справилась: разинула рот, выпучила глаза, горестно склонила голову набок, и стала удивительно похожа на страдающего диспепсией теленка. Я мгновенно узнал симптомы.
— Ничего страшного, — сказал я. — Можешь не волноваться. Он просто в тебя влюблен.
— Влюблен? В меня? Какие глупости.
— Старушка, ты просто не знаешь Бинго. Он способен влюбиться в кого угодно.
— Спасибо за комплимент.
— Господи, я совсем не о том. Меня ничуть не удивляет, что он в тебя втрескался. Я и сам был в тебя когда-то влюблен.
— Когда-то? А теперь, значит, все быльем поросло? Да, Берти, ты сегодня явно в ударе!
— Ласточка моя, но ты сама, черт подери, дала мне от ворот поворот и чуть не померла от смеху, когда я сказал тебе…
— Ладно, чего уж там. Признаю — мы оба хороши… А он очень красивый, верно?
— Красивый? Бинго? Ну, знаешь!
— По сравнению с некоторыми, — сказала Синтия. Немного погодя леди Уикеммерсли подала сигнал, и дамы очистили помещение. Я хотел поговорить с Бинго, но мне не удалось, а когда мы перешли в гостиную, он куда-то исчез. В конце концов я нашел Бинго в его комнате: он валялся на кровати, задрав ноги на спинку, и курил. На покрывале рядом с ним лежал блокнот.
— Здорово, бездельник.
— Привет, Берти, — унылым тоном отозвался Бинго.
— Я и не подозревал, что ты окопался в Твинг-Холле. Стало быть, дядя перекрыл тебе кислород после заварушки в Гудвуде? Пришлось наняться в гувернеры?
— Верно, — лаконично подтвердил Бинго.
— Мог хотя бы сообщить свой адрес. Он мрачно нахмурился.
— Я нарочно никому не сказал. Хотелось от всех спрятаться. Сказать по правде, Берти, мне было очень паршиво. Солнце померкло…
— Странно. А в Лондоне стояла дивная погода.
— Птицы умолкли…
— Какие птицы?
— Черт подери, не все ли равно, какие! — с раздражением воскликнул Бинго. — Просто птицы. Местные пернатые твари. Может, мне еще выписать для тебя их латинские названия? Признаюсь, Берти, это был страшный удар.
— Что за удар? — Я не поспевал за извивами его мысли.
— Я говорю о гнусном предательстве Шарлотты.
— А, ну да! — Бесчисленные любовные истории Бинго перепутались у меня в голове, и я совсем забыл про эту особу. Ну, конечно! Шарлотта Корде Роуботем! После скандала в Гудвуде она оставила его с носом и ушла к товарищу Бату.
— Я пережил адские муки. Впрочем, в последнее время я немного… э-э-э… утешился. Послушай, Берти, а как здесь оказался ты? Я не знал, что ты знаком с владельцами Твинг-Холла.
— Я? Да я их знаю с детства.
Бинго с громким стуком сбросил ноги со спинки кровати.
— Ты хочешь сказать, что давно знаком с леди Синтией?
— Конечно. Мне еще семи лет не было, когда мы повстречались.
— Ну и ну! — воскликнул он и в первый раз в жизни взглянул на меня чуть ли не с уважением. Он даже поперхнулся дымом от волнения. — Я люблю эту девушку, Берти, — прокашлявшись, объявил он.
— Что ж, она очень славная.
Он бросил на меня гневный взгляд.
— Как ты можешь говорить о ней таким обыденным тоном! Она — ангел. Ангел! Она ничего не говорила про меня во время обеда?
— Говорила.
— И что же она сказала?
— Я запомнил одну ее фразу. Она сказала, что считает тебя красавцем.
Бинго в экстазе закрыл глаза. Потом взял в руки блокнот.
— А теперь проваливай, старина, будь другом, — сказал он, и лицо его приняло отсутствующее выражение. — Мне нужно кое-что написать.
— Написать?
— Стихи, если тебе непременно нужно знать. Господи, я бы все отдал, — с горечью сказал Бинго, — чтобы ее звали не Синтия, а как-то иначе. Просто рехнешься, пока подберешь рифму. Как бы я развернулся, если бы ее звали Джейн!
На следующий день, когда за окном сияло раннее утро, а я еще лежал в постели, жмурясь от блеска солнечных лучей на туалетном столике, и поджидал Дживса с утренним чаем, что-то тяжелое плюхнулось мне на ноги, и голос Бинго оскорбил мой слух. Бездельник, как видно, поднялся ни свет, ни заря.
— Выметайся, — сказал я. — Оставь меня в покое. Я не в состоянии никого видеть, пока не выпью чаю.
— Если Синтия смеется, — сказал Бинго, — голубеют небеса; как алмаз, блестит роса; вторит соловьиной трели свист пастушеской свирели, если Синтия смеется. — Он откашлялся и переключился на вторую передачу. — Если Синтия грустит…
— Что за чушь ты несешь?
— Это стихотворение, я написал его прошлой ночью для Синтии. Хочешь послушать дальше?
— Не хочу!
— Не хочешь?
— Нет. Я еще не пил чай.
В эту секунду вошел Дживс, и я с радостным криком принял из его рук чашку с животворным напитком. После нескольких глотков я взглянул на окружающий мир более благосклонно. Даже Бинго уже не так сильно осквернял пейзаж. После первой чашки я ощутил себя другим человеком и не только позволил дурню дочитать до конца его чертову ахинею, но даже раскритиковал рифмовку четвертой строчки пятого стиха. Мы все еще препирались по этому поводу, когда дверь распахнулась, и в комнату ввалились Клод и Юстас. Вот что меня убивает в сельских нравах: в такую несусветную рань жизнь в доме уже бьет ключом. Мне доводилось гостить в загородных домах, где хозяева регулярно вторгались в мои безгрешные сны в шесть тридцать утра и предлагали сбегать на озеро искупаться. Слава Богу, что в Твинг-Холле меня хорошо знают и дают спокойно позавтракать в постели.
Близнецы явно были рады меня видеть.
— Берти, старичок! — воскликнул Клод.
— Молодчина! — воскликнул Юстас. — Преподобный сказал нам, что ты приехал. Так и знал, что мое письмо тебя расшевелит.
— Можешь всегда смело ставить на Берти, — сказал Клод. — Спортсмен до мозга костей. Ну как, Бинго тебе уже все рассказал?
— Ни единого слова. Он…
— Мы обсуждали другую тему, — поспешно перебил меня Бинго.
Клод ухватил с подноса последний кусок хлеба с маслом, а Юстас налил себе чашку чая.
— Дело вот в чем, Берти, — сказал Юстас, поудобнее устраиваясь в кресле. — Ты уже знаешь из письма, что в этом Богом забытом месте нас здесь девять несчастных, мы готовимся к экзаменам под началом Хеппенстола. Конечно, приятно потеть над латынью и греческим, когда жара градусов под сорок в тени, но иногда человеку нужно расслабиться. А в этой дыре, как на грех, нет никаких условий для культурного отдыха. Так вот, у Стеглза родилась идея. Стеглз тоже из нашей группы и, между нами, довольно мерзкий тип. Но нужно отдать ему должное — это была его идея.
— Какая идея?
— Ты ведь знаешь, сколько в здешних краях священников. В радиусе шести миль больше десяти деревушек, в каждой деревушке — своя церковь, в каждой церкви по приходскому священнику, и по воскресеньям все они произносят проповеди. На следующей неделе — в воскресенье, двадцать третьего августа — мы открываем тотализатор и проводим гандикап местных проповедников. Принимать ставки будет Стеглз. Продолжительность проповеди каждого из священников будет засекаться доверенным судьей-хронометристом, и выигрывает тот, кто прочтет самую длинную проповедь. Ты получил программу скачек?
— Я ни черта в ней не понял.
— Ну и болван: там же указаны форы и текущие ставки для каждого из участников. Если у тебя нет программы под рукой, вот тебе еще одна. Взгляни на нее внимательно. Тут все разжевано. Дживс, дружище, не хотите попытать счастья?
— Сэр? — спросил Дживс: он только что вплыл в спальню с моим завтраком.
Клод объяснил ему схему. Дживс, как всегда, все моментально понял, но в ответ лишь отечески улыбнулся.
— Спасибо, сэр, пожалуй, нет.
— Но ты-то примешь участие, Берти? — спросил Клод, запихивая в рот булочку с беконом. — Просмотрел список? Теперь скажи: ты ничего особенного не заметил?
Разумеется, заметил. Сразу же, едва взглянул.
— Это же верная победа старины Хеппенстола, — сказал я. — На блюдечке, и с бесплатной доставкой. В здешней округе нет ни одного проповедника, кто бы мог дать ему восемь минут форы. Ваш приятель Стеглз, я вижу, просто осел, если оценил его шансы подобным образом. Когда я занимался с Хеппенстолом перед поступлением в Оксфорд, он редко говорил в церкви меньше получаса, а его коронная проповедь на тему «О любви к ближнему» длилась по крайней мере сорок пять минут. Он что, утратил былой пыл?
— Ничего он не утратил, — сказал Юстас. — Расскажи ему, Клод, как все вышло.
— Значит, так, — сказал Клод, — в первое воскресенье, как мы приехали в Твинг, мы пошли в здешнюю церковь, и Хеппенстол произнес проповедь, которая не длилась и двадцати минут. А дело вот в чем. Стеглз не обратил внимания, да и сам преподобный сперва не заметил, но мы с Юстасом видели, как по пути на кафедру он выронил из папки с текстом проповеди несколько страниц. Потом он, конечно, обнаружил брешь, на секунду запнулся, но быстро нашелся и дочитал проповедь до конца. Вот почему у Стеглза сложилось впечатление, будто двадцать минут — это его предел. В следующее воскресенье мы прослушали Такера и Старки, оба разливались соловьем больше тридцати пяти минут, и Стеглз составил программу скачек в том виде, в каком ты ее видишь. Ты непременно должен участвовать, Берти. Беда в том, что я сейчас на мели, у Юстаса ни гроша за душой, и у Бинго в кармане пусто, поэтому тебе придется выступить в качестве спонсора нашего синдиката. И не надо, пожалуйста, корчить такую физиономию! Это же верное дело, осталось лишь нагнуться и подобрать наши денежки. Ладно, нам пора. Подумай, и к вечеру позвони мне. И если ты нас подведешь, Берти, мое кузенское проклятие да падет… Идем, Клод.
Чем дольше я размышлял, тем больше мне эта затея нравилась.
— Ну как, не соблазнились, Дживс? — спросил я.
Дживс ласково улыбнулся и выплыл из комнаты.
— Дживс напрочь лишен спортивного азарта, — заключил Бинго.
— Зато я не лишен. И готов участвовать. Клод прав — деньги, можно сказать, сами плывут в руки.
— Вот и молодец! — воскликнул Бинго. — Теперь и для меня забрезжил свет в конце тоннеля. Скажем, я ставлю десятку на Хеппенстола и выигрываю. Тогда я смогу поставить через две недели на Белую Стрелу в двухчасовом забеге в Гатувике. Получаю выигрыш и ставлю все на Выхухоль в забеге час тридцать в Льюисе. Выигрываю кругленькую сумму, с которой отправляюсь десятого сентября в Александра-Парк, где мне обещали шепнуть на ухо стопроцентный верняк.
Это напоминало «Быстрый и надежный способ заработать миллион фунтов».
— А уж тогда, — продолжал Бинго, — я могу смело идти к дяде. Ведь он большой сноб, и когда узнает, что я беру в жены графскую дочь…
— Послушай, старик, — не выдержал я, — тебе не кажется, что ты несколько опережаешь события?
— Нет, отчего же. Конечно, окончательно еще ничего не решено, но она призналась, что я ей нравлюсь
— Что?!
— Она сказала, что ее привлекают самостоятельные, мужественные, красивые мужчины, при этом спортивные, деятельные, обладающие сильным характером и честолюбием.
— Ради всего святого, проваливай, — сказал я. — Дай мне спокойно доесть яичницу.
Встав с постели, я сразу же поскакал к телефону и велел Юстасу прервать на время свои штудии и срочно поставить на твингского рысака — по десятке за каждого члена синдиката. После обеда Юстас позвонил мне и доложил, что сделал все, как я сказал, причем по более выгодной ставке семь к одному: расценки повысились по причине слухов из хорошо осведомленных кругов, что преподобный подвержен сенной лихорадке и сильно рискует, совершая утренние прогулки по цветущему лугу. В воскресенье утром я убедился, что мы на верном пути: старина Хеппенстол закусил удила и выдал на гора тридцатишестиминутный монолог «О вреде суеверий». Во время проповеди я сидел рядом со Стеглзом и заметил, что он побледнел. Стеглз был недомерок с крысиной мородочкой и бегающими глазками, весьма недоверчивый тип. Не успели мы выйти из церкви, как Стеглз официально заявил, что впредь ставки на преподобного Хеппенстола будут приниматься из расчета пятнадцать к восьми, и с раздражением добавил, что не мешало бы обратить внимание «Жокей клуба[122]» на такой подозрительный разброс в результатах, хотя теперь, конечно, уже ничего не докажешь. Такая грабительская ставка мгновенно охладила пыл игроков — ясно было, что большие денежки нам тут не светят. Наступило затишье, но во вторник после обеда, когда я прогуливался перед домом с сигаретой, к крыльцу подкатили на велосипедах Клод и Юстас, и я сразу понял: им не терпится сообщить важные новости.
— Берти, мы должны действовать, — взволнованно выпалил Клод. — Надо что-то придумать, иначе мы влипли!
— А что случилось?
— Не что, а кто: Г. Хейворд, — мрачно сказал Юстас. — Участник из Нижнего Бингли.
— Мы его с самого начала не принимали в расчет, — сказал Клод. — Проглядели его. Вот всегда так. Стеглз его проглядел. Мы все его проглядели. А сегодня утром проезжаем мы с Юстасом через Нижний Бингли и видим: в церкви венчание. Надо, думаем, зайти проверить, в какой Г.Хейворд форме, вдруг это темная лошадка.
— Слава Богу, что мы там оказались, — сказал Юстас. — Он толкнул речь на двадцать шесть минут — Клод засек по своему хронометру. И это на деревенской свадьбе! Представляешь, что будет, когда он развернется по-настоящему?
— У нас только один выход, Берти, — сказал Клод. — Ты должен выделить дополнительные средства, нам нужно подстраховаться и поставить на Хейворда.
— Но…
— Это наш последний шанс.
— Мы столько поставили на Хеппенстола — а теперь все псу под хвост!
— Но что же делать? Ты же не станешь утверждать, что наш преподобный в состоянии выиграть у Хейворда при такой форе?
— Вот оно, нашел! — воскликнул я.
— Что ты нашел?
— Я понял, как обеспечить выигрыш фавориту. Сегодня же загляну к Хеппенстолу и попрошу в качестве личного одолжения прочесть в воскресенье его коронную — «О любви к ближнему».
Клод и Юстас посмотрели друг на друга, как те парни в стихотворении, — «в немом оцепенении[123]».
— Послушай, а ведь это выход! — сказал Клод.
— Причем гениальный выход, — сказал Юстас. — Кто бы мог подумать, Берти, что ты на такое способен.
— И все же… — сказал Клод. — Допустим, эта проповедь и вправду нечто, но четыре минуты форы…
— Ничего страшного, — возразил я. — Я сказал, что проповедь на сорок пять минут, но я ошибся. Теперь я вспомнил, что никак не меньше пятидесяти.
— Тогда действуй! — сказал Клод.
Вечером я все уладил. Старик Хеппенстол с радостью согласился. Он был польщен и тронут тем, что я до сих пор помню его проповедь. Признался, что ему давно хочется снова ее прочесть, но он опасается, не длинновата ли она для сельской паствы.
— В наше суетное время, мой дорогой Вустер, — сказал он, — даже деревенские прихожане, которые не столь сильно заражены извечной спешкой, как столичные жители, даже они предпочитают проповеди покороче. Мы частенько спорим с моим племянником Бейтсом — к нему скоро перейдет приход моего давнего друга Спеттигью в Грэндл-бай-де-Хилл. Он считает, что в наш век проповеди нужно писать в форме яркого, краткого и доходчивого обращения к пастве, минут на десять—двенадцать, не более.
— Я и сам не люблю длинных речей, — сказал я. — Но при чем тут ваша проповедь «О любви к ближнему»? Уж ее-то длинной никак не назовешь.
— Целых пятьдесят минут.
— Не может этого быть!
— Ваше удивление, мой дорогой Вустер, для меня чрезвычайно лестно. Тем не менее, смею вас уверить, что именно столько эта проповедь длится. А может быть, ее стоит несколько сократить, как вам кажется? Так сказать, подрезать ветви и проредить крону? К примеру, я мог бы опустить пространный экскурс в проблему брачных отношений у древних ассирийцев.
— Оставьте все как есть, слово в слово, иначе вы все испортите, — совершенно искренне сказал я.
— Что ж, мне очень приятно, что вы так думаете, я непременно прочту эту проповедь в ближайшее воскресенье.
Я всегда говорил и буду повторять до конца моих дней, что делать ставки, не располагая достоверной информацией из конюшни, безрассудно, бессмысленно и просто глупо. Никогда не знаешь, что из этого выйдет. Если бы все придерживались золотого правила ставить на «заряженную» лошадь,[124] гораздо меньше молодых людей сбивались бы с пути истинного. В субботу утром, когда я доедал завтрак в постели, в комнату вошел Дживс.
— Мистер Юстас просит вас к телефону, сэр.
— Господи, Дживс, что стряслось, как вы думаете? Должен признаться, что к этому времени нервы у меня уже стали ни к черту.
— Мистер Юстас не просветил меня на этот счет, сэр.
— Как вам показалось, он чем-то встревожен?
— Судя по голосу — в высшей степени, сэр.
— Знаете, что я думаю, Дживс? Наверняка что-то случилось с фаворитом.
— А кто фаворит, сэр?
— Мистер Хеппенстол. У него все шансы на победу. Он собирается прочесть свою знаменитую проповедь «О любви к ближнему» и должен опередить прочих участников с большим отрывом. Боюсь, с ним что-то случилось.
— Вы все узнаете, если поговорите по телефону с мистером Юстасом, сэр. Он ждет.
— И в самом деле!
Я накинул халат и вихрем промчался по лестнице в холл. Едва я услышал голос Юстаса, я понял: мы влипли. В голосе Юстаса звучала мука.
— Берти?
— Да, привет.
— Целый час тащишься к телефону! Слушай, Берти, все накрылось. Фаворит спекся.
— Не может быть!
— Увы. Всю ночь кашлял у себя в конюшне.
— Этого только не хватало!
— Случилось то, чего мы боялись. У него сенная лихорадка.
— Черт бы его побрал!
— Сейчас у него врач, и через несколько минут его официально вычеркнут из списка участников. Вместо него на старт выйдет младший священник прихода, а на него надежды никакой. За него предлагают сто против шести, и никто до сих пор не поставил. Что будем делать?
Я молча обдумывал ситуацию.
— Послушай, Юстас, сколько сейчас дают за Г. Хейворда? — спросил я.
— Всего четыре к одному. Думаю, произошла утечка информации, и Стеглз что-то пронюхал. Вчера вечером он вдруг резко снизил расценки.
— Ладно, четыре против одного должно хватить. Поставь еще по пятерке на Г. Хейворда за каждого члена синдиката. Так мы, по крайней мере, не прогорим.
— Если он победит.
— Что значит «если»? Ты говорил, он верняк, второй после Хеппенстола.
— Я начинаю сомневаться, что на свете вообще есть такая штука, как верняк, — мрачно отозвался Юстас. — Говорят, вчера преподобный Джозеф Такер показал великолепное время в тренировочном забеге на собрании матерей[125] в Баджвике. Как бы там ни было, это наш единственный шанс. Ну, пока.
Я не входил в число официальных судей-хронометристов и имел возможность отправиться на следующее утро в любую церковь по своему усмотрению; естественно, я без колебаний выбрал Нижний Бингли. Правда, это в десяти милях от нас, и, значит, придется встать ни свет, ни заря, но я одолжил у одного из слуг велосипед и покатил в церковь. До сих пор мне приходилось верить Юстасу на слово, что этот Г. Хейворд такой резвый скакун; я опасался, что в тот день, во время венчания, они переоценили его форму. Однако все мои сомнения рассеялись, едва он поднялся на кафедру. Юстас не ошибся — это было нечто. Высоченный, тощий, с седой бородой, он прямо со старта продемонстрировал высокий класс: после каждой фразы делал длиннейшие паузы, без конца откашливался, и уже через пять минут я не сомневался, что предо мной — победитель. Его привычка неожиданно замирать и в недоумении оглядывать церковь принесла нам несколько лишних минут, а на финишной прямой он меня окончательно покорил: уронил пенсне и долго молча шарил руками по полу. На двадцатиминутной контрольной отметке он лишь по-настоящему вошел в темп, двадцатипятиминутный рубеж он миновал без малейших признаков усталости. И когда он финишировал великолепным спуртом, секундомер показывал тридцать пять минут четырнадцать секунд. При положенной ему форе можно было не сомневаться, что победа у него в кармане. Преисполненный чувством благожелательности и bonhomie[126] ко всему человечеству, я вскочил на велосипед и покатил домой обедать. Когда я вернулся, Бинго разговаривал по телефону.
— Прекрасно! Отлично! Замечательно! — радостно восклицал он. — Что? Нет, насчет него можешь не беспокоиться. Ладно, я передам Берти. — Он повесил трубку. — А, Берти, привет, — сказал он. — Это Юстас звонил. Все в порядке, старина. Поступило сообщение из Нижнего Бингли. С большим отрывом победил Г. Хейворд.
— Я и не сомневался. Сам только что приехал оттуда.
— А, так ты там был? А я ездил в Баджвик. Такер отлично прошел всю дистанцию, но что он мог сделать при такой форе. У Старки заболело горло, и он сошел с круга. Роберте из Фейл-бай-де-Уотер пришел третьим. Молодчина Хейворд! — с нежностью произнес Бинго, и мы вместе вышли из дома на лужайку.
— Значит, известны уже все результаты? — спросил я.
— Все, кроме Гэндл-бай-де-Хилл. Но насчет Бейтса можно не беспокоиться. У него ни малейшего шанса. Кстати, бедняга Дживс продул свою десятку. Ну не дуралей?
— Дживс? Что ты хочешь сказать?
— Подошел ко мне сегодня утром, когда ты уже уехал в Бингли, и попросил поставить за него десять фунтов на Бейтса. Я объяснял ему, какая это глупость — все равно что выбросить деньги в помойку, но он и слушать не хотел.
— Прошу прощения, сэр. Эту записку принесли для вас сегодня утром после вашего отъезда.
Рядом стоял неизвестно откуда взявшийся Дживс.
— А? Что? Какую записку?
— Ее принес дворецкий преподобного мистера Хеппенстола, сэр. Она пришла слишком поздно, и я не смог вам ее вручить, сэр.
Бинго принялся отечески наставлять Дживса — советовал впредь не делать ставок, не разузнав, в какой форме находится лошадь. Мой вопль заставил его прикусить язык на середине фразы.
— Какого черта? — недовольно спросил он.
— Все пропало! Ты только послушай! И я прочитал ему записку:
«Твинг, Глостершир.
Дорогой Вустер!
Как вы, вероятно, уже знаете, по не зависящим от меня обстоятельствам я не смогу выступить с проповедью «О любви к ближнему», которую вы, со столь лестной для меня настойчивостью, просили меня прочесть. Тем не менее мне не хочется лишать вас этого удовольствия, так что если вы придете на утреннюю службу в церковь в Гэндл-бай-де-Хилл, вы сможете услышать, как эту проповедь прочтет мой племянник Джеймс Бейтс. По его настоятельной просьбе я передал ему текст проповеди — честно говоря, у меня были для этого дополнительные причины. Дело в том, что племянник претендует на должность директора престижной частной школы, и к настоящему времени список кандидатов сократился до двух человек, так что речь идет о выборе между ним и его соперником.
Вчера вечером Джеймс случайно узнал, что председатель правления школы собирается в воскресенье прийти на службу в его церковь, чтобы оценить его ораторские способности — решающий критерий при выборе кандидата на этот пост. Я пошел ему навстречу и передал текст проповеди «О любви к ближнему», о которой он, подобно вам, всегда отзывался самым лестным образом. У него не хватит времени, чтобы написать полноценную проповедь вместо той краткой речи, с которой он — в соответствии со своей ложной, как мне кажется, теорией — собирался обратиться к сельской пастве, и я решил помочь мальчику.
Надеюсь, что после его проповеди у вас останутся столь же приятные воспоминания, как — по вашим словам — у вас сохранились после моей.
Засим остаюсь искренне ваш, Ф. Хеппенстол.
P.S. Из-за сенной лихорадки у меня сильно слезятся глаза, поэтому я диктую это письмо моему дворецкому, Брукфилду, который и доставит его вам».
Когда я дочитал до конца, наступила тишина, всеобъемлющая и почти осязаемая, как зимний туман в горах. Бинго несколько раз беззвучно икнул, на его лице отразилась целая гамма самых разнообразных чувств. Дживс негромко, деликатно кашлянул, точно овца, у которой в дыхательное горло попала травинка, и продолжал безмятежно любоваться пейзажем. Первым заговорил Бинго.
— Чтоб мне провалиться, — хрипло прошептал он. — Значит, вы ставили на «заряженную» лошадь!
— Полагаю, что это именно так называется, сэр, — сказал Дживс.
— Но каким образом, черт побери, вам удалось получить секретную информацию из конюшни? — сказал Бинго.
— Все очень просто, сэр, — ответил Дживс. — Когда Брукфилд принес для вас записку, он рассказал мне о ее содержании. Мы с ним давние приятели.
Лицо Бинго изобразило одновременно тоску, муку, ярость, отчаяние и обиду.
— Ну, знаете, я вам скажу, это уж слишком! — закричал он. — Читать чужую проповедь! Это нечестно! Непорядочно!
— Нет, старичок, — сказал я, — ты несправедлив. Не вижу здесь никакого нарушения правил. Священники сплошь и рядом так поступают. Вовсе не обязательно, чтобы они сами сочиняли свои проповеди.
Дживс снова кашлянул и невозмутимо взглянул мне в лицо.
— В данном случае, сэр, если мне позволено будет высказать свое мнение, следует быть особенно снисходительным. Не надо забывать, что место директора школы очень много значит для молодой четы.
— Для четы? Какой еще четы?
— Для преподобного Джеймса Бейтса и леди Синтии, сэр. Как мне сообщила горничная ее светлости, они уже несколько недель помолвлены — так сказать, в предварительном порядке: его светлость дал свое согласие с условием, что мистер Бейтс сумеет получить солидную и хорошо оплачиваемую должность.
Бинго позеленел, как болотная трава.
— Она выходит за него замуж?
— Да, сэр.
Снова наступило молчание.
— Пожалуй, я пойду пройдусь, — сказал Бинго.
— Как же так, старичок, — сказал я, — время обедать, вот-вот прозвенит гонг.
— Не нужны мне никакие обеды! — сказал Бинго.