Я "закончил" учебку по ремонту самоходных артиллерийских установок.

Установки в гвардейском полку, в который прибыл, наличествовали. Но тут момент: полк оказался кадрированным.

Отслуживший сразу поймет, что служба моя оказалась сладкий пряник и пионерский лагерь в одном флаконе. Гражданским штафиркам объясняю. Это такая военная доктрина у СССР была: нахуя городить танковые заводы, если на следующий день после начала войны их расхуярят стратегические бонбардировщики злых пендосов, против которых нет методов, как сейчас нет методов против Хаймарсов? Гораздо проще за полсотни лет до войны клепать танчики и аккуратно расставлять вдоль границ в чистом поле. К танчикам приклепать бэтры, пушки и прочую ебалду. Пусть тоже стоят в чистом поле. Заебутся хуярить из бомберов!

Чтоб весь этот металлолом не распиздили проходящие мимо колхозники, МО СССР выделяло пучок бойцов для охраны. Пучок бойцов назывался кадрированый полк. Мой полк оказался таким, кадрированным, и пучок состоял из сотни призывных рыл и полутора сотен офицерских (в народе – шакальих). Бойцов хватало аккурат на караульную службу согласно устава и дневальными по всякой разной хуете. Шакалы пребывали в неге. Если кто не в курсе, шакалы – это офицеры и прапорщики, дожидавшиеся часа икс, когда наступит война и в полк доставят мобилизованных. Мобиков переоденут в военную форму и отправят на фронт, где шакалы будут ими командовать, то есть превратятся в натуральных командиров!

За тем, как ржавели 9 самоходок моего полка, наблюдали пять шакалов и три бойца, один из которых дембель, которого я должен был заменить. И второй момент: из трех чурок, привезенных бухим капитаном, две (я и Талгат) оказались самоходчиками, а третья – связистом согласно записи в военном билете. Роты связи в полку не было по штату. Связиста тут же перевели в командиры танка, какая разница в какой ебалде чурка кнопки нажимает? Меня отправили в службу РАВ, то есть службу ракетно-артиллерийского вооружения, если кто не знает. Талгат, братуха из Волгограда, пошел служить натуральным самоходчиком, потому что закончил учебку, где готовили натуральных командиров самоходок.

Ну, как служить самоходчиком? Дембель, упомянутый выше, числился командиром самоходки на бумаге, по факту служил свинарем на полковом свинарнике. Талгат его заменил, отправился к свиньям. С тех пор братуху не видел.

Что могу сказать? Свезло. Свинарником оказалась бывшая немецкая свиноферма. Талгат тусовался в коттедже хозяев фермы, свиньи шарахались по остальной территории. Издалека были похожи на гончих собак, только нос пятачком сдавал их.

Отвлекся. Дележ чурок закончился, началось ожидание славян. Славянами оказались – молдаванин, русский из Казахстана и белорус. И это все. Для нашего полка других славянских призывников во всем Советском Союзе не наскребли.

Я не совсем уверен, но, по-моему, это Шекспир — или, по крайней мере, не менее толковый парень — сказал, что именно в тот момент, когда ты начинаешь чувствовать все прелести жизни, Судьба подкрадывается к тебе сзади с куском свинцовой трубы. Вы поняли, куда я клоню? Кто бы это ни сказал, он был абсолютно прав. Возьмите, к примеру, случай с леди Мальверн и её сыном Уилмотом. За минуту до того, как они вторглись в мою жизнь, я наслаждался ею лучше некуда.

Я всё ещё проживал в Нью-Йорке, а в это время года Нью-Йорк особенно прекрасен. Утро стояло шикарное, и я только что вышел из холодного душа, чувствуя себя свеженьким, как огурчик. По правде говоря, у меня было превосходное настроение ещё и потому, что не далее как позавчера я поставил Дживза на место. Нет, действительно я его обрезал как полагается и настоял-таки на своём. Знаете, что я вам скажу? Если бы я позволил событиям идти своим чередом, то просто превратился бы в раба. Этот малый угнетал меня, как хотел. Я ещё не возражаю, когда он отдаёт кому-нибудь мой очередной новый костюм, потому что Дживз здорово разбирается в костюмах, и в этом отношении на него можно положиться.

Но я чуть было не восстал, когда он не позволил мне надеть ботинки с суконным верхом, которые я любил, как своих братьев. А когда он попытался раздавить меня, как какого-то червяка, из-за шляпы, я вспомнил, что меня зовут Вустер, топнул ногой и показал ему, кто есть кто.

Эго долгая история, и у меня нет времени сейчас её вам рассказывать, но смысл заключается в том, что он хотел надеть мне на голову Чудо Белого Дома

— такую же, как у президента Кулиджа, — а я мечтал о Специальной Бродвейской, которую носят представители молодого поколения, и закончился наш спор тем, что после довольно неприятного разговора я купил Специальную Бродвейскую. Так обстояли дела в это самое утро, и я чувствовал себя мужественным и независимым.

Итак, я стоял в ванной комнате, гадая, что будет на завтрак, и одновременно массируя себе спину грубым полотенцем и напевая под нос, когда в дверь почтительно постучали. Я перестал петь и высунул в дверь голову.

— Привет! Жизнь прекрасна! — сказал я.

— К вам леди Мальверн, сэр.

— А?

— Леди Мальверн, сэр. Она ожидает в гостиной.

— Возьми себя в руки, Дживз, мой милый, -.сурово сказал я, потому что никогда не любил розыгрышей до завтрака. В гостиной меня никто не ожидает. Ещё и десяти нет.

— Насколько я понял, сэр, леди Мальверн сошла с парохода рано утром.

Это звучало правдоподобно. Я припомнил, что по прибытии в Америку около года назад мне пришлось проснуться до неприличия рано, чуть ли не в шесть, а на берег я сошёл в районе восьми.

— Кто такая, разрази её гром, леди Мальверн, Дживз?

— её светлость не почтила меня своим доверием, сэр.

— Она одна?

— Её светлость сопровождает лорд Першор, сэр. Я думаю, его светлость — сын её светлости.

— О! Ладно, давай мои одеяния, и я облачусь в шесть секунд.

— Наша пёстрая шерстяная пиджачная пара готова, сэр.

— В таком случае веди меня к ней!

Одеваясь, я пытался сообразить, кто такая, будь она неладна, леди Мальверн. Но вспомнил я её, только когда заправил рубашку в брюки и потянулся за запонками.

— Я вспомнил, Дживз. Она подружка моей тёти Агаты.

— Вот как, сэр?

— Да. Я познакомился с ней у тёти Агаты на ланче, прежде чем уехать из Лондона. Вредная старуха. Писательница. Недавно вернулась из Дунбара и написала книгу о социальной справедливости в Индии.

— Да, сэр? Простите, сэр, другой галстук.

— А?

— К пёстрой шерстяной пиджачной паре требуется другой галстук, сэр.

Я был шокирован. Мне казалось, я усмирил этого малого. Момент был ответственный. Я хочу сказать, если б я сейчас смалодушничал, все мои труды можно было бы выкинуть псу под хвост. Я выпрямился во весь рост.

— Чем тебе не нравится этот галстук? Я не раз замечал, ты и раньше на него косо смотрел. Говори откровенно! Будь мужчиной! Что в нём плохого?

— Слишком цветастый, сэр.

— Глупости! Весёленький галстук, очень мне к лицу.

— Он не подходит к костюму, сэр.

— Дживз, я надену этот галстук!

— Слушаюсь, сэр.

Чертовски неприятно. Неловко получилось. Я видел, что малый уязвлён до глубины души. Тем не менее я повязал галстук твёрдой рукой, надел пиджак и вышел в гостиную.

— Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте — сказал я. — Что?

— Ах! Здравствуйте, мистер Вустер. Вы не знакомы с моим сыном, Уилмотом? Мотти, дорогой, это мистер Вустер.

Леди Мальверн была дамой энергичной, бодрой, непреклонного вида и поперёк себя шире. Она устроилась в самом большом моём кресле, словно специально изготовленном модельером, который знал, что в этом сезоне кресла носят в обтяжку по бёдрам. Её выпученные глаза сверкали, жёлтые волосы на голове напоминали стог сена, а когда она разговаривала, то показывала всему миру примерно шестьдесят семь передних зубов. Глядя на эту женщину, мне захотелось втянуть голову в плечи. Я чувствовал себя как десятилетний мальчишка, которого привели воскресным утром в гостиную поздороваться с гостями. Согласитесь, такие посетители — это не совсем то, что хочется видеть у себя в доме перед завтраком.

Мотти, её сын, двадцати трёх лет от роду, был высоким и тощим недотёпой. У него были такие же, как у матери, выпученные глаза, которые, однако, не сверкали, и жёлтые прилизанные волосы с прямым пробором. Ресниц у него я вообще не заметил, так же как и подбородка.

— Рад познакомиться, — сказал я, хоть это было неправдой. У меня возникло предчувствие, что впереди меня ждут большие неприятности. — Так вы переплыли океан? Надолго в Америку?

— Примерно на месяц. Ваша тётя дала мне ваш адрес и наказала обязательно вас навестить.

Я был рад это слышать. Видимо, тётя Агата немного отошла. По-моему, я уже говорил вам, что мы были не в ладах в связи с тем, что она послала меня в Америку вытащить моего кузена Гусика из цепких когтей актрисы мюзик-холла. Если я скажу вам, что в результате моих стараний Гусик не только женился на девушке, но и сам стал с успехом выступать на сцене, вы поймёте, что отношения между тётей и племянником были несколько натянутыми.

У меня просто не хватало смелости вернуться в Англию и встретиться с ней, поэтому я испытал облегчение, услышав, что время залечило её раны настолько, что она попросила свою подружку меня навестить. Сами понимаете, хоть мне очень нравилась Америка, я бы не хотел навсегда лишиться возможности вернуться в родные пенаты, и можете мне поверить, Англия слишком мала, чтобы там можно было ужиться с тётей Агатой, если старуха встала на тропу войны. Поэтому я обрадовался, услышав ответ леди Мальверн, и добродушно ей улыбнулся.

— Ваша тётя сказала, что вы сделаете все возможное, чтобы нам помочь.

— Конечно! Само собой! Не сомневайтесь!

— Большое спасибо. Я хочу, чтобы вы какое-то время позаботились о моем дорогом Мотти.

Сначала я её не понял.

— Позаботился? Вы хотите, чтобы я записал его в свои клубы?

— Нет, нет! Мой Мотти — домашнее животное. Правда ведь, Мотти, дорогуша? Мотти, сосредоточенно сосавший набалдашник трости, распрямился как

пружина.

— Да, мама, — сказал он и снова уткнулся в трость.

— Я совсем не хочу, чтобы он был членом клубов. Я имела в виду, что на время моего отсутствия он поселится вместе с вами, а вы о нем позаботитесь.

Она произнесла эти кошмарные слова как ни в чём не бывало. Эта женщина просто не желала понять, какое бредовое предложение она мне сделала. Я искоса посмотрел на Мотти. Он продолжал сидеть как истукан, запихав набалдашник трости в рот. Мысль о том, что это существо пытаются навязать мне на неопределённое время, привела меня в ужас. Я задрожал как осиновый лист, даю вам честное слово. Я только собрался открыть рот и заявить, что этот номер не пройдёт ни за какие деньги и что при первом же шаге Мотти в направлении моей квартиры я вызову полицию, как леди Мальверн вновь заговорила, оглушив меня раскатами своего голоса. От этой женщины с ума можно было сойти.

— Сегодня днем я уезжаю из Нью-Йорка на поезде. Мне необходимо посетить тюрьму Синг-Синг. Меня интересует социальная справедливость в тюрьмах Америки. Далее я намерена посетить места заключения по всему побережью. Видите ли, мистер Вустер, я в Америке с деловой поездкой. Вы, конечно, читали мою книгу «Индия и индийцы»? Так вот, мои издатели требуют, чтобы я написала второй том серии о Соединённых Штатах. Я не смогу провести в этой стране больше месяца, так как мне необходимо вернуться в Англию к открытию сезона, но месячный срок вполне меня устраивает. В Индии я прожила меньше месяца, а мой дорогой друг, сэр Роджер Креморн, написал свою книгу «Америка, взгляд изнутри», пробыв здесь менее двух недель. Я была бы счастлива взять с собой моего дорогого Мотти, но бедняжку укачивает в поездах. Я заберу его сразу по возвращении.

С кресла, на котором я сидел, было видно, как Дживз накрывает на стол в столовой. Мне ужасно хотелось хоть на минутку остаться с ним наедине. Я не сомневался, что он нашёл бы способ заставить эту женщину заткнуться.

— Мне будет так спокойно на душе, мистер Вустер, от сознания того, что Мотти находится с вами. Я хорошо знаю соблазны большого города. До сих пор Мотти был ограждён от них. Мы жили тихой деревенской жизнью в моём загородном доме. Я уверена, что вы присмотрите за ним, мистер Вустер. Он не причинит вам хлопот. — Она говорила о слюнявом идиотике, как будто его здесь не было. Впрочем, Мости, по всей видимости, было на это наплевать. Он перестал сосать набалдашник и сидел с широко открытым ртом. — Мой Мотти вегетарианец, трезвенник и больше всего на свете любит читать. Дайте ему хорошую книгу, мистер Вустер, и он будет счастлив. Пойдем, Мотти. До отхода поезда мы успеем осмотреть несколько достопримечательностей. Кстати, дорогой, я надеюсь, за время моего отсутствия ты соберёшь побольше информации о Нью-Йорке. Мне она очень пригодится для книги, так что смотри, слушай и записывай свои впечатления. Я на тебя полагаюсь, Мотти! До свидания, мистер Вустер. Я пришлю вам Мотти к вечеру.

Они ушли, а я в ту же секунду кинулся к Дживзу.

— Дживз!

— Сэр?

— Что можно сделать? Ты ведь слышал? Ты не выходил из столовой, пока мы разговаривали. Этот прыщ собирается жить в моей квартире.

— Прыщ, сэр?

— Задохлик.

— Прошу прощенья, сэр?

Я подозрительно посмотрел на Дживза. Это было на него не похоже. Затем я понял, в чем дело. Этот малый решил отыграться на мне из-за галстука.

— С сегодняшнего дня лорд Першор будет здесь жить, — сказал я ледяным тоном.

— Слушаюсь, сэр. Завтрак подан, сэр.

Я готов был пролить слёзы прямо в яичницу с беконом. То, что Дживз даже не посочувствовал мне, окончательно меня доконало. По правде говоря, я чуть было не поддался минутной слабости и не велел ему выкинуть шляпу вместе с галстуком, раз уж они ему так не нравились, но потом я взял себя в руки. Будь я проклят, если позволю Дживзу вести себя как завзятому гангстеру!

Грустные размышления о Дживзе и о Мотти окончательно меня расстроили. Чем больше я думал о своём положении, тем мрачнее оно мне казалось. И главное, я был бессилен что-либо изменить. Если я дам Мотти пинка под одно место, он наябедничает на меня маме, а та пожалуется тёте Агате. Рано или поздно я захочу вернуться в Англию, а мне совсем не улыбалось сойти на пирс и первым делом увидеть тётю Агату с плёткой-семихвосткой в руках. Я просто обязан был приютить этого придурка и ублажать его по мере сил.

Примерно в полдень прибыл багаж Мотти, а затем рассыльный принёс большой пакет, в котором, по всей видимости, находились те самые хорошие книги. Пакет был достаточно велик, чтобы угомонить Мотти не меньше чем на год. Заметно повеселев, я нацепил шляпу — Специальную Бродвейскую, — поправил узел цветастого галстука и отправился.на ленч со своими друзьями. Мы отлично перекусили, поболтали, обсудили кое-какие слухи, ну и всё такое прочее. Время текло незаметно, и я почти забыл о существовании Мотти.

Я пообедал в клубе, затем пошёл в театр и вернулся домой довольно поздно. Мотти нигде не было видно, и я решил, что он отправился спать. Правда, мне показалось странным, что пакет с книгами, перевязанный шпагатом, всё ещё лежал в прихожей. Наверное, Мотти, проводив маму, так устал, что сразу завалился в постель.

Дживз принёс мне в спальню рюмку виски с содовой, которую я всегда выпиваю на ночь. По его поведению было ясно, что он всё ещё дуется.

— Лорд Першор спит, Дживз? — спросил я вежливо, но с достоинством, короче, сами понимаете, каким тоном.

— Нет, сэр. Его светлость ещё не вернулся.

— Не вернулся? То есть как?

— Его светлость зашёл после половины седьмого, переоделся и снова вышел.

В этот момент у входной двери послышались какие-то звуки, словно кто-то в неё царапался. Затем раздался тупой удар.

— По-моему, надо выяснить, в чем там дело. Взгляни, Дживз.

— Слушаюсь, сэр.

Он исчез и через мгновение появился.

— Если вас не затруднит помочь мне, сэр, я думаю, вдвоём мы сможем его внести.

— Внести?

— Его светлость лежит на коврике у двери, сэр.

Я пошёл вслед за Дживзом. Малый оказался прав. Мотти лежал на резиновом коврике, и из его горла вырывались слабые стоны.

— Боже мой, у него припадок! — сказал я и наклонился, вглядываясь в белое как мел лицо. — Дживз! Кто-то накормил его мясом!

— Сэр?

— Ты ведь знаешь, он вегетарианец. Должно быть, ему подсунули бифштекс или что-нибудь в этом роде. Немедленно вызови доктора!

— Вряд ли его светлости необходим доктор, сэр. Если вы возьмётесь за ноги, а я…

— Разрази меня гром, Дживз! Не думаешь ли ты… не мог же он…

— Я склоняюсь к этому мнению, сэр.

И, будь оно всё неладно, Дживз оказался прав! Как только он подал мне эту здравую мысль, я прозрел. Мотти был пьян. В стельку!

Я был шокирован до глубины души.

— Кто бы мог подумать, Дживз!

— Никто, сэр.

— Избавившись от неусыпного ока, сразу пустился во все тяжкие!

— Вот именно, сэр.

— Неизвестно, где он шлялся допоздна, и всё такое. Что?

— Вы абсолютно правы, сэр.

— Придётся его внести.

— Да, сэр.

Мы втащили Мотти за руки и за ноги, и Дживз уложил его в постель, а я закурил сигарету и начал обдумывать ситуацию. У меня опять появились дурные предчувствия. Видимо, мои неприятности только начинались.

На следующее утро, выпив чашку чая, я отправился в комнату Мотти на разведку. Я думал, что застану стонущего инвалида, но он сидел на кровати как ни в чём не бывало и увлечённо читал «Забавные истории».

— Привет! — сказал я.

— Привет! — сказал Мотти.

— Привет! Привет!

— Привет! Привет! Привет!

После чего я попал в затруднительное положение, не зная, как продолжить нашу беседу.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я.

— Великолепно! — радостно объявил Мотти, сияя улыбкой. — Послушайте, что я скажу, этот ваш малый, как его, Дживз, парень что надо! С утра у меня трещала голова, но он принёс мне странный тёмный напиток — сказал, это его собственное изобретение, — и я сразу стал как новенький! Надо будет почаще с ним консультироваться. Таких, как он, раз-два и обчёлся!

Я смотрел и не верил своим глазам. Неужели это был тот самый придурок, который вчера сидел и сосал трость?

— Наверное, вы съели вчера что-нибудь для вас непривычное? — сказал я, давая ему шанс с честью выйти из положения. Но Мотти и не подумал воспользоваться моим благородством.

— Нет! — твердо сказал он. — Ничего подобного. Я слишком много выпил. Чересчур много. Так много, что даже не помню. А сегодня я опять выпью. Я буду пить каждый день. Если когда-нибудь вы увидите меня трезвым, старина, — произнёс он со священным трепетом в голосе, — похлопайте меня по плечу и скажите «Ай-яй-яй». Я тут же извинюсь и исправлю свою ошибку.

— Но послушайте, а как же я?

— При чём здесь вы?

— Ведь я, так сказать, в какой-то степени за вас отвечаю. И если вы, знаете ли, будете себя так вести, я, грубо говоря, окажусь в дурацком положении.

— Ничем не могу вам помочь, — непреклонным тоном заявил Мотти. — Видите ли, мой дорогой, впервые в жизни у меня появился шанс поддаться соблазнам большого города. Какой смысл большому городу иметь соблазны, если на них никто не будет поддаваться? Нельзя обижать большой город. Кроме того, мама поручила мне собрать. побольше информации и записать мои впечатления.

У меня закружилась голова, и я присел на краешек кровати.

— Я знаю, что вы думаете, — сочувственно сказал Мотти. — И если б не мои принципы, я пошёл бы вам навстречу. Но долг прежде всего! Впервые в жизни я остался один, и я не намерен терять ни минуты своего драгоценного времени. Мы молоды раз в жизни. Зачем губить молодость? Молодые, возрадуйтесь молодости! Тра-ля-ля! Ура!

В общем— то, мне трудно было с ним спорить.

— Всю свою жизнь, дорогой.мой, — продолжал Мотти, — я проторчал в доме предков в Матч Миддлфолде, в Шропшире, и если вы никогда не торчали в Матч Миддлфолде, вы не представляете себе, что значит там торчать. Развлекаемся мы только в том случае, когда мальчишку из церковного хора застукают сосущим конфету во время проповеди. Заметьте, это единственное наше развлечение. Мы обсуждаем этот случай несколько недель подряд. А сейчас я остался один в Нью-Йорке на целый месяц, и я постараюсь накопить как можно больше счастливых воспоминаний, дабы легче было коротать долгие зимние вечера. А теперь скажите мне, старина, как мужчина мужчине, что надо предпринять, чтобы вызвать этого изумительного малого, Дживза? Позвонить? Громко крикнуть? Мне бы хотелось обсудить с ним важную проблему виски с содовой.

* * *

Знаете, пораскинув мозгами, я подумал, что неплохо было бы мне ходить вместе с Мотти, чтобы, так сказать, несколько умерить его пыл, Мне казалось, если он окончательно зарапортуется, а я посмотрю на него с упрёком, ему станет стыдно и он несколько угомонится. Поэтому вечером я пригласил его поужинать. В первый и последний раз. Я тихий, смирный молодой человек, всю жизнь проживший в Лондоне, и мне не угнаться за здоровяками, выросшими в захолустье на свежем воздухе. Поймите меня правильно, я ничего не имею против весёлых вечеринок, но мне кажется, не стоит излишне привлекать к себе внимание, швыряя яйцами всмятку в электрический вентилятор. Против танцев я тоже не возражаю, но мне непонятно, как можно плясать на столе, а затем бегать от официантов, управляющего и вышибал вместо того, чтобы спокойно сидеть и переваривать пищу.

Как только мне удалось удрать из ресторана и вернуться домой, я дал себе честное слово, что больше никуда с Мотти не пойду. После этого случая я встретил его всего один раз. Поздно вечером, проходя мимо кабачка с сомнительной репутацией, я отскочил в сторону, чтобы не столкнуться с ним в тот момент, когда он летел по воздуху на противоположную сторону улицы, а мускулистый парень, стоявший в дверях, следил за его полётом с умиротворённым выражением на лице.

Честно говоря, мне было жалко Мотти. Он старался за четыре недели наверстать десять упущенных лет, и поэтому не терял ни минуты. Наверное, на его месте я вёл бы себя точно так же. Тем не менее я попал в щекотливое положение. Если б меня не грызла мысль о тёте Агате и леди Мальверн, я следил бы за быстрым образованием, которое получал Мотти, со снисходительной улыбкой. Но меня не покидало ощущение, что рано или поздно расплачиваться за его подвиги придётся мне. Волнуясь всё больше и больше, поджидая по ночам, когда он приползёт и свалится на коврик у дверей, втаскивая его в квартиру и проверяя на следующее утро, как он себя чувствует, я начал худеть. Всего за несколько дней я превратился в тень самого себя. Честное слово. К тому же я вздрагивал от каждого шороха и стал плохо спать.

И никакого сочувствия со стороны Дживза. Это окончательно выбило меня из колеи. Малый просто зациклился на шляпе и галстуке, и его ничем было не прошибить. Однажды утром мне так захотелось, чтобы меня утешили, что я запихал гордость Вустеров поглубже и обратился к нему напрямик.

— Дживз, — сказал я, — это уже ни в какие ворота не лезет!

— Сэр?

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Этот парень плюнул на всё, чему его учила мама. Он словно белены объелся!

— Да, сэр.

— Ну? Обвинят-то меня. Ты ведь знаешь мою тётю Агату.

— Да, сэр.

— Вот видишь.

Я замолчал, но он остался непоколебим.

— Дживз, — сказал я, — у тебя случайно нет про запас какого-нибудь плана, как избавиться от этого придурка?

— Нет, сэр.

И он исчез. Чёртов упрямец! Просто глупо, иначе не назовёшь. И ведь главное, ничего такого особенного в Специальной Бродвейской не было. Прекрасная шляпа, от которой все мои приятели приходили в восторг. Только потому, что Дживзу, видите ли, больше нравилось Чудо Белого Дома, он ничем не хотел мне помочь.

Вскоре Мотти пришла в голову блестящая мысль приводить собутыльников домой после закрытия питейных заведений. Это меня окончательно доконало. Дело в том, что я живу в такой части города, где к шуму относятся неодобрительно. Я знаю кучу парней, проживающих на площади Вашингтона, — художников, писателей и прочих деятелей, — которые начинают веселиться примерно в два часа ночи, а заканчивают утром, когда им доставляют молоко. Там это в порядке вещей. Они говорят, что соседи не могут уснуть, если над их головами не орут и не пляшут гавайские танцы. Но на Пятьдесят Седьмой улице царила несколько иная атмосфера, и когда Мотти заявился ночью с развесёлыми ребятами, которые перестали петь песни своих колледжей только после того, как хором затянули «Старое дубовое корыто», жильцы недвусмысленно высказали свое мнение по этому поводу. Разъярённый менеджер позвонил мне, когда я завтракал, и мне стоило больших усилий успокоить его.

На следующий день я пообедал в одиночестве, тщательно выбрав ресторан, где Мотти никогда бы не появился, и рано вернулся домой. В гостиной было темно, и я направился к торшеру, чтобы включить свет, когда кто-то схватил меня за ногу. События последних дней сделали из меня полного психопата, поэтому я громко завопил и бросился обратно в холл, чуть не столкнувшись с Дживзом, вышедшим посмотреть, что случилось.

— Вы меня звали, сэр?

— Дживз! Там кто-то кусается за ноги!

— Вы имеете в виду Ролло, сэр?

— Что?

— Я предупредил бы вас о нем, но я не слышал, как вы вошли. В настоящее время его поведение непредсказуемо, так как он не привык к новому месту.

— Кто такой, разрази его гром, этот Ролло?

— Бультерьер его светлости, сэр. Его светлость выиграл его в кости и привязал к ножке стола. Если вы позволите, сэр, я пойду с вами и включу свет.

Все— таки таких, как Дживз, больше нет. Он вошел в гостиную так же бесстрашно, как Даниил в логово льва. Более того, его магнетизм, или как там это называется, так подействовал на проклятого пса, что вместо того, чтобы цапнуть малого за ногу, он успокоился, словно напился валерьянки, и упал на спину, задрав кверху лапы. Будь Дживз его богатым дядюшкой, он вряд ли смог бы выказать ему большее уважение. Но стоило псу увидеть меня, он тут же вскочил, оскалился и попытался свернуть стол, явно намереваясь дожевать мою ногу до конца.

— Ролло к вам ещё не привык, сэр, — сказал Дживз, восхищённо глядя на четвероногую скотину. — Бультерьеры — прекрасные сторожевые собаки.

— Мне не нужна сторожевая собака, которая не пускает меня в мою собственную комнату.

— Да, сэр.

— Ну, что мне делать?

— Несомненно, со временем животное научится отличать вас от других, сэр. Оно запомнит присущий вам запах.

— В каком это смысле — присущий мне запах? Не думаешь ли ты, что я собираюсь провести полжизни в холле, пока эта гадина не решит наконец, что я пахну, как положено? — Я задумался. — Дживз!

— Сэр?

— Я уезжаю завтра утром. Первым поездом. Остановлюсь в загородном доме мистера Тодда.

— Прикажете сопровождать вас, сэр?

— Нет.

— Слушаюсь, сэр.

— Я не знаю, когда вернусь. Если мне придут письма, переправь их по почте.

— Да, сэр.

* * *

Должен вам признаться, что я вернулся в Нью-Йорк через неделю. Рок Тодд, приятель, у которого я остановился, был чудаком, предпочитавшим жить в одиночестве в глуши Лонг-Айленда. Более того, такая жизнь была ему по душе, в то время как я считал её хуже каторги. Старина Рок — прекрасный парень, и всё такое, но через неделю, проведённую в его доме вдали от цивилизации, Нью-Йорк начал казаться мне раем несмотря на то, что в нём ошивался Мотти.

Сутки на Лонг-Айленде состояли из сорока восьми часов; сверчки по ночам не давали спать; чтобы пропустить рюмку, надо было пройти две мили, а чтобы добыть газету — не меньше шести. Я поблагодарил Рока за гостеприимство, сел на единственный поезд, который останавливался в тех местах, прибыл в Нью-Йорк примерно к обеду и сразу отправился к себе домой. Меня встретил Дживз. Я огляделся по сторонам в поисках Ролло.

— Где этот пёс, Дживз? Ты его привязал?

— Животное здесь больше не проживает, сэр. Его светлость отдал собаку швейцару, который её продал. Его светлость отнёсся к ней с большим предубеждением после того, как она укусила его за ляжку.

Я никогда не думал, что такая мелочь может так сильно меня обрадовать. Я понял, что был несправедлив к Ролло. Если б я поближе с ним познакомился, то наверняка понял бы, что у него золотое сердце.

— Прекрасно! — сказал я. — Лорд Першор у себя, Дживз?

— Нет, сэр.

— Ты ждёшь его к обеду?

— Нет, сэр.

— Где он?

— В тюрьме, сэр.

— В тюрьме!

— Да, сэр.

— Ты хочешь сказать, он в тюрьме?

— Да, сэр.

Я бессильно опустился в кресло.

— Почему?

— Он избил констебля, сэр.

— Лорд Першор избил констебля?

— Да, сэр.

Я молча переварил то, что услышал.

— Но, Дживз, как же так? Это ужасно!

— Сэр?

— Что скажет леди Мальверн, когда узнает?

— Я не думаю, что леди Мальверн что-нибудь узнает, сэр.

— А если все-таки?

— В таком случае, сэр, будет благоразумным слегка уклониться от истины.

— Как?

— Если вы позволите, сэр, я проинформирую её светлость о том, что его светлость ненадолго уехал в Бостон.

— Почему в Бостон?

— Весьма интересный и респектабельный центр, сэр.

— Дживз, по-моему, ты попал в яблочко.

— Хочу надеяться, сэр.

— Послушай, прах меня побери, а ведь нам здорово подфартило! Если б Мотти не упекли, он в два счета оказался бы в больнице!

— Совершенно справедливо, сэр.

Чем больше я думал на эту тему, тем сильнее радовался, что Мотти упрятали за решётку. Там ему было самое место. Мне было жалко бедолагу, но в конце концов парню, прожившему всю жизнь с леди Мальверн в небольшой деревушке в глуши Шропшира не придётся привыкать к тюрьме как к чему-то особенному. Короче говоря, я снова почувствовал себя на все сто. Как сказал один как-его-там знаменитый поэт, жизнь была протяжной сладкой песней. В течение примерно двух недель мне было так хорошо и спокойно, что я думать забыл о Мотти, и мою радость омрачало только то, что Дживз продолжал на меня дуться. Нет, нет, поймите меня правильно, он ничего такого не говорил и не делал и вообще вёл себя безупречно, но в нём чувствовалась какая-то, как бы это сказать, натянутость. Однажды, повязывая цветастый галстук, я поймал в зеркале его напряжённый взгляд.

А затем, задолго до назначенного срока, вернулась леди Мальверн. Я совсем её не ждал, потому что попросту забыл, как быстро летит время. Она притащилась ко мне утром, когда я лежал в постели и с наслаждением прихлёбывал чай, размышляя о том о сём. Дживз вплыл в спальню и объявил, что леди Мальверн ждёт меня в гостиной. Я оделся на скорую руку и вышел к ней.

Старуха, сидевшая всё в том же кресле по бедрам, ничуть не изменилась, разве что на этот раз она решила не показывать мне своих зубов.

— Доброе утро, — сказал я. — Вернулись, значит? Что?

— Да. Я вернулась.

Что— то резануло мне слух; голос у неё был какой-то странный. Потом мне пришло в голову, что она, наверное, ещё не завтракала. Лично я вообще ни на что не способен, если не перехвачу с утра пару яиц и чашку-другую кофе.

— Вы, должно быть, ещё не завтракали?

— Да. Я не завтракала.

— Хотите яйцо и ещё что-нибудь? Или сосиску с чем-нибудь? Или ещё что-нибудь?

— Нет, благодарю вас.

Она сказала это таким тоном, будто была членом антисосисочного общества или лиги яйцененавистников. Наступила тишина.

— Я звонила вам вчера вечером, — ледяным тоном произнесла леди Мальверн, — но вас не было дома.

— О, как неудачно получилось. Нормально съездили?

— Благодарю вас, вполне.

— Осмотрели достопримечательности? Ниагарский водопад, знаете ли, Йеллоустонский парк, этот, как его, Гранд Каньон, ну и всё прочее?

— Я осмотрела все, что сочла нужным.

И вновь наступила довольно неприятная тишина. Дживз молча вплыл в столовую и начал накрывать на стол.

— Я надеюсь, Уилмот не был вам в тягость, мистер Вустер?

— О, что вы! Сразу сошлись, друзья до гроба, и всё такое.

— Значит, вы были его постоянным спутником?

— Не расставались ни на минуту. Всегда были вместе, знаете ли. По утрам бегали по музеям, потом, так сказать, завтракали в вегетарианской столовой, а днём это, как его, посещали концерты духовной музыки. Обедали только дома, потом, как там его, играли в домино и пораньше ложились спать. В общем, веселились вовсю. Я дико огорчился, когда он уехал в Бостон.

— Ах! Уилмот в Бостоне?

— Точно. Я, конечно, хотел вам написать, но мы, само собой, не знали вашего адреса. Вы рыскали по всей стране, как… я хочу сказать, вы рыскали по всей стране, сами понимаете, по всей стране рыскали, и нам не удалось с вами связаться. Да, Мотти уехал в Бостон.

— Вы уверены, что он уехал в Бостон?

— О, на все сто. — Я громко окликнул Дживза, который гремел в столовой ножами и вилками. — Дживз, лорд Першор не передумал ехать в Бостон? Ведь он уехал в Бостон?

— Да, сэр.

— Так я и думал. Да, Мотти уехал в Бостон.

— В таком случае, мистер Вустер, как вы объясните тот факт, что вчера, посетив тюрьму на Блэквелл-Айленд, чтобы собрать материал для моей книги, я своими глазами видела, как бедный Мотти в полосатой одежде сидит рядом с грудой камней и колотит по ним кувалдой?

Я попытался придумать, что сказать, но у меня ничего не вышло. Знаете, чтобы выкрутиться из такой передряги, надо иметь больший, чем у меня, размер шляпы. Я напрягся, но ничего, кроме треска в моей бедной черепушке, не услышал. Сплошные помехи от воротничка до пробора. Меня заколотило. И слава богу, что заколотило, потому что в любом случае мне не удалось бы произнести ни одного слова. Леди Мальверн прорвало.

— Значит, вот как вы заботились о моём бедном дорогом мальчике, мистер Вустер! Значит, вот как вы оправдали моё доверие! Я оставила его под вашим присмотром, надеясь, что вы убережёте его от зла! Он пришёл к вам невинным, несведущим в мирских делах, неискушённым в соблазнах большого города, и вы развратили его!

У меня пропал дар речи. Перед моими глазами стояла тётя Агата, с упоением слушающая каждое слово своей подруги. Если я не хотел быть зарезанным, мне и думать нечего было о возвращении в Англию.

— Вы намеренно…

Издалека, как сквозь туман, я услышал мягкий голос:

— Если вы позволите мне объяснить, леди Мальверн…

Дживз исчез из столовой и материализовался на ковре в гостиной. Леди Мальверн попыталась превратить его в глыбу льда своим взглядом, но с Дживзом такие номера не проходят. Он взглядонепроницаем.

— Мне кажется, ваша светлость, вы неправильно поняли мистера Вустера, заключив из его слов, что он находился в Нью-Йорке, когда его светлость… увели. Когда мистер Вустер проинформировал вашу светлость о том, что его светлость уехал в Бостон, он руководствовался тем сообщением о местоположении его светлости, которой передал ему я. В то время мистер Вустер гостил у своего друга за городом и ничего не знал о событии, только что упомянутом вашей светлостью.

Леди Мальверн издала горлом звук, похожий на хрюканье. На Дживза это не произвело ни малейшего впечатления.

— Я побоялся, что мистер Вустер огорчится, узнав правду, так как он сильно привязался к его светлости и самозабвенно помогал ему во всём, поэтому я позволил себе вольность сказать мистеру Вустеру, что его светлость уехал в Бостон. Мистеру Вустеру трудно было бы поверить, что его светлость отправился в тюрьму добровольно, руководствуясь самыми возвышенными чувствами, но вашей светлости, которая так хорошо знает своего сына, понять его поступок будет совсем не трудно.

— Что?! — Выпученные глаза леди Мальверн выпучились ещё сильнее. — Вы сказали, лорд Першор отправился в тюрьму добровольно?

— Если разрешите, я объясню, ваша светлость. Мне кажется, прощальные слова вашей светлости произвели неизгладимое впечатление на его светлость. Я часто слышал, как он говорил мистеру Вустеру, что желает во что бы то ни стало выполнить поручение вашей светлости и собрать информацию для книги вашей светлости об Америке. Мистер Вустер подтвердит, что его светлость часто страдал при мысли о том, что он почти ничем не может вам помочь.

— Точно, разрази меня гром! Ещё как страдал! — сказал я.

— Мысль о том, чтобы лично исследовать социальные условия в тюрьме, бросить на них взгляд изнутри, пришла его светлости однажды ночью. Он загорелся этой идеей. Остановить его было невозможно.

Леди Мальверн посмотрела на Дживза, затем на меня, потом опять на Дживза. На лице её отразилось сомнение.

— Естественно, ваша светлость, — сказал Дживз, — куда более разумно предположить, что такой джентльмен, как его светлость, отправился в тюрьму по своей воле, чем считать, что он нарушил закон и был арестован?

Леди Мальверн моргнула. Затем она встала с кресла.

— Мистер Вустер, — сказал она, — примите мои извинения. Я не должна была сомневаться в Уилмоте. Мне ли было не знать его чистую, непорочную душу!

— Точно! — ответил я.

* * *

— Завтрак подан, сэр, — сказал Дживз.

Я сел за стол и, всё ещё плохо соображая, начал разбивать яйцо чайной ложкой.

— Дживз, — произнёс я. — Ты просто спаситель.

— Благодарю вас, сэр.

— Ничто не убедило бы тётю Агату, что это не я втянул этого придурка в разгульную жизнь.

— Мне кажется, вы правы, сэр.

Я продолжал рассеянно ковыряться в яйце. Знаете, я был необычайно тронут тем, как Дживз пришёл мне на подмогу. Меня так и подмывало сделать ему что-нибудь хорошее. Какое-то мгновение я колебался, потом решился. Он это заслужил.

— Дживз!

— Сэр?

— Мой цветастый галстук.

— Да, сэр?

— Сожги его.

— Благодарю вас, сэр.

— И ещё, Дживз.

— Да, сэр?

— Возьми такси и купи мне Чудо Белого Дома, такую же, как у президента Кулиджа.

— Большое спасибо, сэр.

Я почувствовал, что родился заново. Я почувствовал, что облака разошлись и всё вернулось на круги своя. Я почувствовал, что понимаю того парня, который в последней главе романа перестал закатывать жене скандалы и всё ей простил. Я почувствовал, что мне хочется сделать тысячу вещей, чтобы показать Дживзу, как я его ценю.

— Дживз, — сказал я, — этого недостаточно. Говори, что ещё тебе надо?

— Если позволите, пятьдесят долларов, сэр.

— Пятьдесят долларов?

— Это даст мне возможность заплатить долг чести, сэр. Я должен деньги его светлости.

— Ты должен лорду Першору пятьдесят долларов?

— Да, сэр. Я случайно встретил его светлость на улице в ту ночь, когда его арестовали. Его светлость был сильно возбуждён и по ошибке принял меня за одного из своих приятелей. Я позволил себе вольность, сэр, поспорить с его светлостью на пятьдесят долларов, что он не засветит проходящему мимо полисмену в глаз. Его светлость с радостью принял пари и выиграл его.

Я вытащил из кармана бумажник и отсчитал сотню.

— Возьми, Дживз, — сказал я. — Знаешь, ты… нет, тебе нет равных!

— Всегда к вашим услугам, сэр.