Я "закончил" учебку по ремонту самоходных артиллерийских установок.

Установки в гвардейском полку, в который прибыл, наличествовали. Но тут момент: полк оказался кадрированным.

Отслуживший сразу поймет, что служба моя оказалась сладкий пряник и пионерский лагерь в одном флаконе. Гражданским штафиркам объясняю. Это такая военная доктрина у СССР была: нахуя городить танковые заводы, если на следующий день после начала войны их расхуярят стратегические бонбардировщики злых пендосов, против которых нет методов, как сейчас нет методов против Хаймарсов? Гораздо проще за полсотни лет до войны клепать танчики и аккуратно расставлять вдоль границ в чистом поле. К танчикам приклепать бэтры, пушки и прочую ебалду. Пусть тоже стоят в чистом поле. Заебутся хуярить из бомберов!

Чтоб весь этот металлолом не распиздили проходящие мимо колхозники, МО СССР выделяло пучок бойцов для охраны. Пучок бойцов назывался кадрированый полк. Мой полк оказался таким, кадрированным, и пучок состоял из сотни призывных рыл и полутора сотен офицерских (в народе – шакальих). Бойцов хватало аккурат на караульную службу согласно устава и дневальными по всякой разной хуете. Шакалы пребывали в неге. Если кто не в курсе, шакалы – это офицеры и прапорщики, дожидавшиеся часа икс, когда наступит война и в полк доставят мобилизованных. Мобиков переоденут в военную форму и отправят на фронт, где шакалы будут ими командовать, то есть превратятся в натуральных командиров!

За тем, как ржавели 9 самоходок моего полка, наблюдали пять шакалов и три бойца, один из которых дембель, которого я должен был заменить. И второй момент: из трех чурок, привезенных бухим капитаном, две (я и Талгат) оказались самоходчиками, а третья – связистом согласно записи в военном билете. Роты связи в полку не было по штату. Связиста тут же перевели в командиры танка, какая разница в какой ебалде чурка кнопки нажимает? Меня отправили в службу РАВ, то есть службу ракетно-артиллерийского вооружения, если кто не знает. Талгат, братуха из Волгограда, пошел служить натуральным самоходчиком, потому что закончил учебку, где готовили натуральных командиров самоходок.

Ну, как служить самоходчиком? Дембель, упомянутый выше, числился командиром самоходки на бумаге, по факту служил свинарем на полковом свинарнике. Талгат его заменил, отправился к свиньям. С тех пор братуху не видел.

Что могу сказать? Свезло. Свинарником оказалась бывшая немецкая свиноферма. Талгат тусовался в коттедже хозяев фермы, свиньи шарахались по остальной территории. Издалека были похожи на гончих собак, только нос пятачком сдавал их.

Отвлекся. Дележ чурок закончился, началось ожидание славян. Славянами оказались – молдаванин, русский из Казахстана и белорус. И это все. Для нашего полка других славянских призывников во всем Советском Союзе не наскребли.

Завоевание Римом принесло мир в охваченное войнами Средиземноморье, но не повлекло за собой процветания, а наоборот. Первоначальная цель римских завоеваний, люди и города Италии, постепенно организовались в нацию союзников. В конечном счете после 88 года до н. э. римское гражданство распространилось на всех жителей Италии.
Напротив, присоединенные за пределами Италии территории рассматривались как государства, которые следовало облагать данью (так делали в прошлом восточные монархи). Но вавилонские, ассирийские и персидские правители все же помнили, что их доходы полностью зависят от благосостояния их подданных, и заботились о том, чтобы и губернаторы поступали соответственно. В Риме же назначенные губернаторами магистраты (проконсулы) менялись почти ежегодно, поэтому они чувствовали ограниченность своих полномочий.
Состоявший из таких бывших губернаторов сенат не стремился к тому, чтобы называться «избавителем» или «покровителем» своих подданных. Направленный против вымогательств закон на самом деле не действовал. Однако после 121 года до н. э. если губернатора снимали и предъявляли обвинение, то он представал перед судом из своих нанимателей, которые были обязаны ему своим богатством и положением, эксплуатируя провинции путем взимания налогов, ростовщичества и концессий. Нужные результаты выборов обеспечивались с помощью подкупа «римских граждан». Доходы от провинции губернатор должен был делить на три части: оплачивать расходы по выборам, добиваться оправдания после своего возвращения, а на остаток обеспечивать свой двор. Неудивительно, что проконсул объединял усилия с налоговыми откупщиками и ростовщиками, соперничая с ними в обирании эллинистического мира.
В последнее столетие существования республики в Риме сенаторы и военачальники накопили огромные состояния, Помпей имел порядка 11 тысяч талантов, Красс — 7500, стоик Брут, убивший Цезаря, — 1700. Но все они несравнимы с состояниями эллинистических чиновников и финансистов.
Сказанное вовсе не означает, что благородные римляне присваивали меньшую добычу, поскольку она не оседала в их карманах (на что указывает Хайшельхайм), ибо воровство и плохое управление уничтожали большую часть приобретенного богатства. В любом случае состояние приобреталось не как доход от организации производства или торговли, но в результате грабежей во время войны и посредством вымогательств, ростовщичества и финансовых спекуляций.
В самом римском обществе захватническая политика обогащала только относительно небольшой класс. Долги и воинская повинность отрывали от земли существенную часть трудоспособных земледельцев, их мелкие хозяйства вытеснялись усадьбами, на которых работали рабы. Далеко не всегда они были крупными, например, идеалом Катона во II веке до н. э. была ферма площадью от 60 до 150 акров, где работало от 13 до 16 рабов.
Обездоленное крестьянство не находило применения в производстве, ведь городской работающий класс также обеднел, и общество деградировало в ходе конкуренции с рабами, вбрасывавшимися на рынок после каждой захватнической войны. Постепенно в городах Римской империи складывались условия для начала гражданской войны, которая уже воспламенилась буквально от искры в некоторых эллинских городах.
Сложившаяся ситуация помогла Юлию Цезарю, когда после завоевания для Римской империи кельтских земель вплоть до Рейна и Ла-Манша он захватил власть в Риме наподобие греческого тирана. Спустя два года его убили «во имя свободы». Однако после более двенадцати лет гражданской войны его внучатый племянник Октавиан Август фактически стал императором, хотя и именовался принцепсом (первым гражданином).
Соответственно Юлий Цезарь был обожествлен, а на Востоке и Октавиан Август при жизни принял божественные почести, заявив себя духовным преемником Птолемея, Селевкидов и их вавилонских, шумерских и египетских предшественников. Теперь он являлся монархом единого государства, простиравшегося от Евфрата, Черного моря, Дуная и Рейна до Атлантического океана, от Северного моря до Сахары и пустынь Аравии. Подтверждается, что Римская империя является лучшим примером географической территории с общей культурой и политическим единством, а также самодостаточной, чтобы обеспечивать свои нужды.
Юлий Цезарь и Октавиан Август положили конец худшим излишествам сенаторских губернаторов-проконсулов. Они дали империи достаточно эффективное и честное управление, а также мир. В течение почти двухсот пятидесяти лет огромное объединение наслаждалось внутренним миром в той степени, какой никогда не достигала столь огромная территория.
После победы Августа римский мир серьезно нарушился внутри только в ужасном 68 году, когда «разгласили тайну империи, что императора можно было выдвинуть не только в Риме», и три провинциальные армии стали воевать в Италии, чтобы добыть для своих военачальников императорский титул. Внешний мир оказался недолгим, нарушаемым местными войнами, в Британии (завоевана в 43 г. н. э., в 61 г. бритты подняли восстание под предводительством Боудикки, потопленное в крови), Дакии (совр. Румыния), Армении и Месопотамии.
Непосредственным результатом создания римского мира стало процветание и рост населения, по крайней мере в новых западных провинциях. По всем новым провинциям — в Галлии (Франции и Бельгии), Германии (долине Рейна) и Британии (Англии), в равной степени как и в Испании и Северной Африке, появились новые города, построенные по греко-римскому образцу.
По размерам римские города совершенно походили на греческие полисы. Заложенный в 100 году Тамугади в Северной Африке занимал площадь около 12 гектаров, Кервент в Южном Уэльсе — около 18 гектаров, Геркуланум, расположенный около Неаполя, 10,5 гектара. Помпеи и многие похожие города занимали от 60 до 65 гектаров. Даже в самом Неаполе обнесенная стеной территория не превышала 101 гектара, а Киренчестер в Англии был примерно той же площади. Однако римский Лондиний (Лондон) занимал свыше 120 гектаров, Капуя — около 180, Отен во Франции — около 200, в то время как Новый Карфаген занимал около 485 гектаров, Александрия — 920 гектаров и Рим (к III веку) — около 1240 гектаров.
Сами по себе эти данные не говорят о существенном увеличении населения. Сегодня на 26 плотно застроенных гектарах городка Сен-Мало живет 7262 жителя, вряд ли древние города были более густо заселены. Значительным фактом является добавление таких городов на бывших варварских землях к тем, что имелись в Италии и на эллинистическом Востоке.
Здесь перестроили все, даже небольшие горные укрепленные поселения и деревни, в которых жили кельты латенской культуры. Как показали раскопки, Камулодунум (Колчестер) в Британии или столица провинции Белгика Дурокортор (совр. Реймс), представлявшие хорошо спланированные, удобные для жизни города, были построены на месте беспорядочно расположенных групп жалких хижин предшествующих кельтских поселений.
Как и греческие полисы, римские города были оборудованы общественным водопроводом, доходившим до каждого дома, красивыми публичными зданиями, банями-термами, театрами, колоннадами, торговыми помещениями и форумами для собраний, украшенными статуями и фонтанами.
Например, в Помпеях, где насчитывалось почти 30 тысяч жителей, археологи обнаружили улицы, где дома были с мозаичными полами, стенами с фресками, дворами с колоннадами, застекленными окнами, проточной водой, ваннами и туалетами.
Достойное домовладение представителя среднего класса с прилегавшим садом занимало территорию 33 на 33 метра (то есть свыше 1000 квадратных метров), основная комната для приемов была длиной 14,6 метра. Более богатые дома имели окруженный колоннами центральный дворик размером 60 на 12 метров. Многие дома являлись жилищами среднего класса, и, как показано выше, они занимали пространство, несоразмерное с численностью этого класса.
Большая часть мелких розничных торговцев, ремесленников и рабочих обычно жили в небольших домах из одной или двух комнат. В больших городах жилища доходили в высоту до 18 с лишним метров. Дом пекаря (двухэтажный) в Помпеях вместе с печами и с приводимыми в движение ослами мельницами на нижнем этаже составлял блок длиной 27,5 метра и почти 18 метров шириной. В отдаленной Британии (близ современного Нориджа) прилегавшие к печам для сушки и обжига дома, где явно жили мастера-гончары, отделаны мозаичной плиткой.
Более того, в римских городах, как и в эллинских полисах, работало муниципальное самоуправление. Обнаруженные в Помпеях выборные плакаты показывают, что шло острое соперничество за право стать магистратом (прежде чем вулканический пепел во время извержения Везувия засыпал город). Богатые горожане были так же проникнуты общественным духом, как и в Греции и эллинистическом мире, им нравилось украшать свой город парками и общественными строениями, финансировать бои гладиаторов и другие увеселительные мероприятия, чтобы те приносили удовольствие согражданам.
Ростовцев когда-то назвал такие новые города «ульями трутней», но они скорее являлись центрами ремесленного производства и торговли. Работавшие здесь в мастерских мастера снабжали своими изделиями не только горожан и сельское население прилежащих районов, но и варваров, живших далеко за пределами империи.
В частности, бронзовые сосуды, сделанные в Капуе, встречаются в Шотландии, Дании, Швеции, Венгрии и России. Ремесленники из Италии и эллинистического Востока мигрировали на Запад и развернули свои производства в новых провинциях. Прекрасная красноглазурная посуда, выполненная в эллинистической традиции, теперь производилась в мастерских, заработавших в Галлии, Германии и даже в Камулодунуме в Британии. Мастера из Сирии устроили стеклодельные мастерские в долине Рейна и в Центральной Галлии, о чем свидетельствует надгробный камень из Лугдуна (Лиона): «Ремесленник по стеклу африканского происхождения и житель Карфагена».
Торговцы свободно перемещались по всей римской Европе благодаря сети превосходных дорог, соединявших города. Во всех заливах обустроили удобные гавани, морские пути очистили от пиратов. Произведенную в Италии гончарную продукцию мы находим и в Малой Азии, и в Палестине, и на Кипре, и в Египте, и в Северной Африке, Испании и на юге России. Продукция мастерских Галлии доходила до Северной Африки — Карфагена и Египта и, конечно, до Испании, Италии и Сицилии.
Хотя империя и была самодостаточной, она не представляла собой замкнутую экономическую систему. Варвары с севера поставляли рабов, янтарь, меха и другие материалы. В обмен они получали вино, гончарные изделия (в основном из печей Галлии и прирейнской Германии), изделия из металла и стекла и монеты. Их выкапывают по всей Германии, вплоть до Восточной Пруссии, в Швеции, Дании и Норвегии и даже на отдаленных островах, расположенных к северу от Шотландии. По торговым путям из портов Черного моря товары повседневного спроса через южнорусские степи попадали к племенам, населявшим лежащие севернее леса.
Караваны регулярно перевозили специи, ароматические вещества, мази и драгоценности через пустыни из Южной Аравии и Месопотамии. Города на западных окраинах пустынь, через которые шли подобные контакты, — Петра, Гераза (совр. Джараш), Баальбек, Пальмира и Дура-Европос — богатели и процветали. При римском господстве усилилась морская торговля между Египтом и Индией, компенсировав потери от арабов, контролировавших перемещения караванов.
Из египетских портов, таких как Арсиноэ (на Ниле, а затем через канал в море) и Береника (на Красном море, примерно на широте Сиены (Асуан), индийцы (а больше — греческие мореплаватели из эллинизированного, а теперь римского Египта. — Ред. ) плыли на юг по Красному морю, затем вдоль побережья Южной Аравии и далее к дельте Инда (и в порты Индостана). Но после 50 года, пользуясь открытием греческого кормчего Гиппала, они стали использовать муссоны, обеспечивавшие относительно надежное средство прямого перехода через океан к полуострову Индостан, благодаря чему достигалась существенная экономия времени. Юго-западные муссоны с июня по август не только обеспечивали их попутным ветром для пересечения открытого океана, но и служили столь же надежным средством ориентирования, как и компас, еще им неизвестный. Северо-восточный муссон в зимние месяцы позволял надеяться на благополучное возвращение.
Используя муссоны, они преодолевали 2760 миль от Береники менее чем за шесть месяцев, а обратное путешествие осуществляли за девяносто дней. Фактически, отправив заполненный зерном корабль из Италии, наняв речное судно на Ниле и караван до Красного моря, оказывалось возможным вернуться обратно в Рим, затратив чуть более года. В этих перевозках был занят постоянный флот, так, мы читали о судне длиной 55 метров, шириной 13,7 и высотой корпуса 13,4 метра.
Флот привозил на римский рынок не только индийские товары, но и китайские, перевозимые в Индию по суше (с севера) или по морю (огибая Индокитай) на индийских и китайских судах (отдельные греческие мореплаватели проникали в воды Южно-Китайского моря, побывав в портах Южного Китая. — Ред. ). В состав импорта входили в основном предметы «роскоши» — в том числе девушки-танцовщицы, попугаи, черное дерево, слоновая кость, жемчуг и драгоценные камни, специи и духи из Индии, шелк и снадобья из Китая. Однако некоторые предметы, такие как перец, становились необходимостью, предназначаясь широкому кругу покупателей.
Из-за ограничений, накладываемых расстояниями и временем, этот импорт не могли оплачивать продукцией массового производства или сельского хозяйства. Однако высококачественный текстиль, стекло и металлическая утварь, пергамент и папирус, изделия из коралла на самом деле в некоторых количествах экспортировались на Восток из империи.
Все же торговый баланс оказывался неблагоприятным, и дефицит покрывался за счет экспорта монет, к тому же золотых. Римские ауреусы в заметных количествах встречаются не только в Индии, но обнаруживаются также на Цейлоне и даже в Китае.
Благодаря общему уменьшению количества золота и серебра и их замене в денежном обращении медью установлено, что к IV веку до н. э. две трети запасов золота и половина серебра из Европы были вывезены в основном на Восток. Для сравнения: во времена Августа соотношение стоимости меди (монет) к серебру было 1 к 60, серебра к золоту — 1 к 12, после 300 года это соотношение оказывалось 1 к 125 и 1 к 14 или к 18.
Наконец, греко-римская сельскохозяйственная наука плодотворно обратилась к неосвоенным почвам западных провинций, например в Северной Африке. По всей Галлии (Франции), в долине Рейна, в Южной Англии римляне и местные жители основывали в сельской местности хозяйства, где применялся наемный труд.
В них использовались средиземноморские технологии, акклиматизировались в местных условиях виноград и другие новые для этих земель растения. Крестьянские постройки, так называемые виллы, явили собой разительный контраст по отношению к грязным и неопрятным постройкам кельтов латенского типа или тем, что известны в английском Норт-Даунсе.
Даже кварталы, где жили рабы, выглядели более опрятно, чем хибары тогдашних местных жителей. Жилища владельцев вилл украшались мозаичными полами. Чтобы противостоять непривычно суровой северной зиме, итальянские собственники даже устанавливали хитроумную систему центрального отопления.
Римская империя стала уникальным хранилищем человеческого опыта, объединив знания разных народов. Уже говорилось об интенсивной торговле между ее отдаленными частями и цивилизованным миром и варварскими племенами, жившими за его пределами.
Кроме торговцев, в отдаленные города и селения империи постоянно путешествовали ремесленники и рабы, гражданские, военные и служащие. Мощная постоянная армия, расквартированные вдоль границ легионы, необходимые, чтобы защищать протяженные рубежи империи от варваров, осуществляли и образовательную функцию. Легионеров набирали по всей империи, обычно их отправляли служить далеко от своей родины. Наконец, такую же функцию выполняли послы и миссионеры, прибывавшие с Востока в Рим и обратно; как полагают, император Марк Аврелий (р. 121, правил 161–180) отправлял посольство в Китай.
Но в области науки и доступности огромной массы информации не было достигнуто никакого прогресса. Не было предложено никаких подходов или гипотез для обработки отдельных фактов. Не было зафиксировано ни одного значимого изобретения.
Несмотря на существование огромного класса людей свободных профессий, образованных и даже ученых, имперский Рим не внес существенного вклада в чистую науку. Богатые любители, такие как Сенека и Плиний, с помощью армии греческих писцов составляли объемные своды сведений об окружающем мире. Число точных и интересных наблюдений уменьшилось.
Итак, хотя количество истинных и новых наблюдений и не уменьшилось, их обобщение носит удивительно несистематический характер, а критические суждения Аристотеля явно отсутствуют. В то время как на словах Плиний отвергал магию, его доверчивость вызывает сожаление. Только в Александрии продолжали сохраняться эллинистические научные традиции, хотя и с упомянутыми выше ограничениями.
В практическом применении научных знаний продвижение вперед во времена империи оказывается неутешительным по сравнению с имеющимися ресурсами. Римские архитекторы и инженеры применяли и развивали прогресс и технику, унаследованные из эллинского мира и Римской республики, без всяких революционных изменений.
Поощрялись медицинские занятия, они поддерживались императорами, военные госпитали были превосходно организованы, однако вряд ли следует считать достигнутые результаты новыми. Даже в заслуживающей огромного уважения области сельского хозяйства авторы империи немногое могли добавить к Катону.
Спорным является вопрос, действительно ли римляне и их провинциальные ученики оценивали трудности применения системы ведения хозяйства, примененной жителями Средиземноморья на весьма трудных почвах и в условиях умеренного климата Центральной и Северной Галлии и Британии — фактически, на тамошних «виллах» использовали научные методики.
Если наука и сделала относительно немного в условиях империи, то роль религии трудно переоценить. Рабы, странствующие ремесленники, купцы и легионеры становились переносчиками разнообразных восточных культов, причем не только в столицу, но и на самые окраины римского мира.
Посвященные египетским Изиде и иранскому Митре алтари раскапывали даже на отдаленных пограничных укрепленных лагерях в Шотландии и в Германии. Из множества разнообразных сект и ритуалов только иудаизм и христианство приобрели мировое значение. Иудаизм смог приобщить много неофитов, прираставших к нему с рождения. С другой стороны, христианство обеспечило действительно интернациональную идеологию, которую требовала мировая экономика.
Христианство началось с небольшой иудейской секты, чьи члены видели в Иисусе Христе Мессию из Священного Писания и ожидали, что он вернется, чтобы установить Царство Божие на земле. Доктрина о вселенской любви Иисуса, жизнеописания, являвшие пример такой любви в сочетании с обещанием спасения и воскресения, дали этой вере возможность очень широкого распространения.
После странствий апостола Павла и других эта религия начала быстро распространяться, правда сначала в основном среди рабов и тружеников. Единый (точнее, триединый — Бог Отец, Бог Сын и Святой Дух) Бог христиан, как и Яхве иудеев, не допускал поклонения другим божествам.
Как и иудеи, христиане преследовались государством (вплоть до Константина, который в 313 г. совместно с Лицинием издал так называемый Миланский эдикт, допустивший свободное исповедание христианства. — Ред. ), которое продолжало разрешать любые другие традиционные, в том числе восточные культы. Однако вера в Господа побуждала христиан страдать и умирать за свой идеал, проявляя невиданную стойкость. В конце концов они завоевали не только терпимость, но даже покровительство государства. Но христианство было разрешено только тогда, когда государство стало нуждаться в идеологической поддержке, чтобы укрепить свое угасающее могущество.
Тем временем христианство обзавелось священниками, Священной книгой и теологией. Первые ученики и их непосредственные сторонники не нуждались в организации, тщательном ритуале или философском определении их веры, они ежечасно ожидали Мессию. Однако когда они уяснили, что второе пришествие задерживается, то стало необходимым соответствующим образом это обосновать.
Отцам Церкви пришлось предусмотреть организацию встреч братьев, ритуалы поклонения и обращения в веру. Сам рост церкви и, кроме того, давление преследователей сделали создание организации необходимостью. Церковь создала свою иерархию, смоделировав имперскую административную систему.
Воспоминания о жизни и высказывания Иисуса Христа начали записывать достаточно рано. Собранные, отредактированные и соединенные с сочинениями, приписываемыми апостолам, они составили канон, к которому прикрепили большую часть египетских скрижалей. Так христианские миссионеры вооружились Священной книгой, чтобы противостоять тем писаниям, что имелись у иудеев, сторонников зороастризма и орфизма.
Чтобы защитить и объяснить свою веру имперским чиновникам и среднему классу, Отцам Церкви пришлось сформулировать аналитические термины, объясняющие эмоциональное содержание религиозного опыта. Опираясь на принимаемые ими классические и восточные доктрины, они были вынуждены использовать терминологию греческой философии и логики Аристотеля. Сложность толкования истин неизбежно порождала противоречия, которые могли разделять церковь на секты, приверженцев каждой из них объявляли еретиками по мере того, как давление преследователей ослабевало. В то же самое время в христианское вероучение включили ряд догм, четко отделивших его и от иудаизма и от неоплатонизма. Фактически, в христианском вероучении переплелись научная мифология иудейской книги Бытие (написанной на основе шумерских (отработанных вавилонянами) легенд, созданных за 2500 лет и более до нее. Книга Бытие писалась на основе впечатлений от «вавилонского плена» 586–539 гг. до н. э.), греческая наука, в том виде, как ее изложил Аристотель, и даже геоцентрическая астрономия Гиппарха.
Точно так же христианская обрядность обогатилась заимствованиями из церемониала древних мистических культов и деталей одеяний правителей-жрецов, а святые, мученики или монашествующие имели аналогии с местными героями и неолитической богиней-матерью.
Набожность и моральные нормы, подразумеваемые в учении Христа, как и во всякой другой доктрине спасения, поддерживались системой санкций. Если христианство, как религия любви, подавляла все другие, стимулируя добродетель, то в описаниях адских мучений, удерживающих от зла, она следовала за египетской, зороастрийской, орфийской и буддийской верами.
Наконец, вместе с их надеждами и страхами, направленными на приближающееся Царство Божие и загробную жизнь, первые христиане поддерживали существующий социальный порядок, хотя он и противоречил положениям их религии. В раю не было различий между рабами и свободными, а в мире людей рабство являлось установленным институтом, где раб был обязан подчиниться своему господину.
Тем не менее христианская концепция братства людей и его постулат «Возлюби ближнего как самого себя» обеспечивали более сильную моральную мотивацию, чем преданность племени или полису, философия стоиков или римский закон.
На какое-то время новая религия, как и старые культы, делала жизнь значимой для масс, которым реалии империи и плоды натурфилософии не предлагали в этой жизни никаких перспектив. Христианство распространилось, однако, и среди среднего и верхнего класса.
Умножение и украшение городов и описанная нами активность торговли создавали впечатление невероятного преуспевания. Однако империя не сняла противоречия эллинистической экономики. Рим не предложил никаких новых производительных сил и не расширил использование тех, что уже были доступны в эллинистическое время. Радикально не изменилась и структура промышленности. «Шаг от мастерской до фабрики и машины как основного средства производства не был сделан».
Без сомнения, величина производственной единицы изменилась. Так, например, керамическое производство в Арреции (совр. Ареццо) в Тоскане было организовано практически так же, как и то же самое производство в Афинах пятью столетиями ранее. Лишь в двух из 25 действовавших там между 25 годом до н. э. и 25 годом н. э. гончарных мастерских работало от 10 до 14 мастеров, «подписывавших» свои изделия, а в остальных — не более шести мастеров.
Самое большое предприятие, на котором за пятьдесят лет продали вазы, подписанные 58 мастерами, должно было иметь не менее сотни рабов, занятых на операциях, требовавших меньшей квалификации. Точно так же происходило и в текстильном производстве, мы читали, что даже в Помпеях в мастерской работало всего лишь 25 ткачей.
Увеличение числа работающих по найму в связи с укреплением производств тем не менее вовсе не влекло за собой большую специализацию, чем в классических Афинах или Коринфе, и по-прежнему не применялась какая-либо механизация. Так, в частности, водяные мельницы едва ли были более распространены в I столетии н. э., чем в предшествовавшее столетие.
Унаследованные от республики «аристократические» традиции мешали вложениям капитала в производство. По закону сенатору запрещалось заниматься торговлей. Даже более, чем в классической Греции, единственно «достойными» занятиями для него считались «сельское хозяйство и в меньшей степени коммерция», а производство было уделом вольнонаемных работников и других лиц «низкого» происхождения, располагавших сравнительно небольшими средствами.
Новые богатые стремились вкладывать средства в землю, как вольноотпущенник Тримальхион в известном произведении Петрония «Сатирикон». Составив состояние на мореплавании и ростовщичестве во времена Нерона, он начал скупать поместья и хозяйства. В лучшем случае подобный «капиталист» мог покупать рабов для производителей, владельцев мастерских, но он не мог бы заниматься тем, что экономисты назовут предпринимательской деятельностью, поскольку ее вполне могли осуществлять наемные работники.
Так, нам удалось обнаружить в Помпеях сорок небольших пекарен с мельницами, как и та, что описана выше, и около двадцати суконных мастерских, обеспечивавших потребности 30 тысяч жителей их небольшого города. Точно так же и керамическое производство в Лезуа на юге Франции, занявшем после 70 года место Арреция в обеспечении рынка запада империи, совершенно точно состояло из восьми «фирм», известных по своим торговым маркам.
Действительное увеличение богатства, отмечаемое в первые годы империи, оказалось результатом внешней экспансии цивилизации и прекращения изнурительной гражданской войны. Однако «экспансия городской цивилизации являлась системой эксплуатации, организовавшей ресурсы новых завоеванных земель и концентрировавшей их в руках меньшинства — капиталистов и деловых людей».
Иначе говоря, рынок товаров расширился, но не вглубь. «Покупательная способность основной массы представителей низших классов продолжала оставаться низкой. Покупатели товаров относительно высокого качества происходили из среднего и верхнего классов и армии», как и в эллинистические времена.
На земле положение крестьян не улучшилось, а в старых провинциях, возможно, и ухудшилось. Так, например, в Египте Тиберий подавил волнения, отменив право на убежище в храмах. В кельтских землях, таких как Британия, местные жители вели тот же нищенский образ жизни и обрабатывали землю такими же неэффективными способами, как и раньше, до их захвата Римской империей.
В промышленности вознаграждение ремесленников и работников физического труда уменьшалось за счет использования труда рабов, хотя привлекавшиеся рабы вовсе не вытесняли рабочих по найму. Из упомянутых в римских документах I и II веков 27 процентов работников являлись свободнорожденными, 66 процентов свободными (вольноотпущенниками — освобожденными рабами) и только 7 процентов — рабами. В остальной части Италии соотношение оказывалось следующим — соответственно 46, 52 и 2 процента.
Конечно, рабы меньше, чем другие, удостаивались чести посмертных памятников или места в религиозных собраниях. Об этом говорят надписи, о них уже шла речь. Так что цифры не дают точных данных о нанятом населении. Тем не менее даже на кирпичной кладке проставлены имена 22 свободнорожденных наряду с 52 рабами и 22 нанятыми неопределенного положения.
В гончарных мастерских в Арреции до 25 года н. э. из 132 работавших 123 были рабами. Однако в керамическом производстве Галлии и земель у Рейна не отмечено подобное использование рабов. В надписи из Дижона плотники, кузнецы и другие ремесленники называются «зависящими» («клиентами»), но вовсе не рабами.
Позволим себе напомнить, что рабам действительно разрешалось зарабатывать и иметь «собственность» сверх самого необходимого. Чиновники, учителя и многие другие профессиональные работники часто являлись рабами, и именно рабы Цезаря выполняли функции министров государства. Некоторые авторы утверждают, что доходы работников действительно росли до 200 года н. э. Если это так и было, то доля наемных работников в производстве оказывалась слишком незначительной.
Результатом стало то, что для большинства населения жизненные стандарты оказывались весьма низкими. «Люди Античности если и жили в богатстве, то отличались небольшими потребностями. Они питались в основном пшеничным хлебом, оливками и инжиром, потребляли относительно немного мяса и вина, жили в жалко меблированных комнатах, обогреваемых только жаровнями и освещаемых масляными лампами». Большинство людей соглашались с такими нормами, и никакая «рекламная деятельность» не нацеливалась на то, чтобы поднять стандарты потребления.
Поэтому внутренний рынок оставался таким же ограниченным, каким он был в эллинистические и классические времена. Однако теперь внешний рынок больше не мог расширяться, достигнув к 150 году н. э. границ цивилизованного мира. Когда же это произошло, вся система начала сокращаться. Теперь в Римской империи никакие политические беспорядки не могли скрыть реальных экономических процессов. Как объективные наблюдатели мы можем видеть результаты противоречий, присущих классической экономике с 450 года до н. э.
Похоже, что они сначала появились в виде небольшой тени на сияющей поверхности собственности I века н. э. Нам уже доводилось видеть в античном производстве знакомую тенденцию производить на месте необходимую продукцию. Производители в новых провинциях не встречались с экспансией производителей Италии и Греции. Напротив, шла миграция ремесленников во Францию, Германию и Британию.
Вплоть до 25 года лучшие по качеству гончарные изделия, использовавшиеся на Западе, ввозились из Арреция. Затем искусные в своем производстве ремесленники мигрировали сначала в Южную Галлию, затем в Северную Галлию и в Германию (прирейнские земли. — Ред. ) и, наконец, даже в Британию, чтобы, устроив там свои гончарные мастерские, снабжать местные рынки. Тот же самый процесс происходил и в отношении производства стекла.
В результате уменьшалась торговля между провинциями, особенно за счет дешевых повседневных товаров. Каждая провинция тяготела к тому, чтобы снабжаться за счет собственных производств, в той степени, насколько позволяли естественные ресурсы. Сказанное не явилось следствием каких-либо шовинистических призывов к самодостаточности, таких, какие вдохновляли в наше время тарифную политику Австралии и Канады. Они вытекали скорее из отсутствия транспортной системы, о которой шла речь. Даже великолепные римские дороги не делали перевозку объемистых товаров по земле дешевле. Так «Рим, ввозивший все из провинций, не смог возмещать импорт за счет денег, поступавших от налогов».
Сохранялась явная тенденция перерастания земледельческих усадеб в самодостаточные «хозяйства» старого восточного образца. Во времена Катона в хозяйствах производились только незначительные ремонтные работы, а для проведения существенных операций призывался кузнец. Одежду для рабов, обожженные кирпичи и металлическую утварь покупали в городе. Во времена Октавиана Августа только очень большие и отдаленные поместья пользовались услугами «домашних» специалистов-ремесленников. Все же после 50 года, как утверждает Плиний, в каждом хозяйстве уже находились ткачи, валяльщики, плотники и тому подобные специалисты.
Тогда виллы, управлявшиеся по науке, хотя и с помощью труда рабов, производивших продукцию для рынка, начали замещаться или сочетаться с поместьями, эксплуатировавшимися зависимыми нанимателями или вступившими в долю земледельцами, занимавшимися поставками продовольствия.
Вилла начала превращаться в manor (феодальное поместье), распространенный в средневековой Европе. Это означало замещение рабов, обрабатывавших землю, и скотоводов, но не свободными крестьянами, которые составляли экономический хребет классической Греции и ранней Италии, а нанимателями, зависимыми от землевладельца, получавшими от него семена и оборудование, платившими рентой и услугами.
Так снова начала использоваться старая, опробованная на Востоке система. Она позволяла управляющим наживаться, «делая состояние за счет неспециализированного сельского хозяйства при отсутствующем землевладельце». Это был явный шаг назад, к восточной экономике бронзового века, фактически к самодостаточности неолита.
Мелкие или крупные специализированные хозяйства обеспечивали собственные потребности, опираясь на городских ремесленников. Новый тип нанимателя мог обеспечить большую часть своих потребностей за счет домашнего производства. Землевладельцы содержали в своих поместьях небольшие кузницы, гончаров, изготовителей черепицы и печи для обжига кирпича, где трудились рабы или наемные рабочие. Только предметы роскоши, вроде посуды из стекла или экзотических материалов, приходилось привозить из города.
Неизбежным последствием данного процесса стал упадок городского производства и ухудшение положения когда-то процветавших городов. Его ясно показывает фактическое уменьшение площади городов. После 275 года главный город Лугдунской Галлии Августодун (совр. Отён) уменьшился с 200 до 10 гектаров (здесь дело в другом — город в 270 г. был разрушен узурпатором Викторианом. — Ред. ), на самом деле в Галлии после 300 года площадь какого-либо города редко превышала 25 гектаров. Бурдигала (Бордо) уменьшилась до 23, Нант, Ратомаг (Руан) и Труа — до 18 гектаров. (Это результат гражданских войн, попыток отделения Галлии (так называемая «Галльская империя») и восстания багаудов. При Аврелиане (270–275) Галлия была снова присоединена к Римской империи. — Ред. )
В Британии также ухудшение городской жизни не менее явно проявилось в последней четверти III века. В Веруламии (Сент-Олбанс) городские стены разрушились, театром перестали пользоваться. В Роксетере (8 километров юго-восточнее Шрусбери) городской центр сожгли и не восстановили. Приведенные факты показывают разрушение среднего класса, по крайней мере за счет использования первичных производителей.
Теперь, как утверждает Ростовцев, «развитие производства в греческий и эллинистический периоды связывалось с постоянным увеличением потребности в товарах. После 125 года рынок, связанный с промышленностью, ограничился городами и прилегавшей к ним территорией. Теперь будущее производства зависело от покупательной способности населения.
Пока же покупательные возможности городской „буржуазии“ снижались и ограничивались, а городской „пролетариат“ явно становился беднее. Материальное благосостояние городского населения улучшалось очень медленно, если оно и происходило вообще».
«Когда же были достигнуты пределы ойкумены, производству пришлось более активно начать использовать внутренний рынок и расширяться, чтобы его достижениями смогли пользоваться низшие классы. Все это, конечно, требовало улучшений в социальной структуре империи».
Не сумев стимулировать покупательную способность городского пролетариата и крестьянства, средний класс владельцев мастерских, купцов и владельцев лавок, получавших такую выгоду от римского мира, теперь осознал, что зависит от рабочего класса. Неудивительно, что они стали ограничивать свои семьи, как и их предшественники в эллинистической Греции. Только большие землевладельцы избежали этого, вернувшись к самообеспеченности неолита.
К 250 году все признаки процветания исчезли. Крах римской экономики сделался очевидным. Он проявился в упадке плодовитости, столь примечательном во всех классах населения поздней империи. Экономически, равно как и научно, классическая цивилизация умерла за 150 лет до того, как вторжение варваров из Германии полностью разрушило политическое единство империи и формально способствовало наступлению Темных веков в Европе.

В эти 150 лет поздние правители предприняли героическую, хотя и тщетную попытку спасти машину цивилизации, оживив режим восточной централизации, часто ошибочно называемый государственным социализмом. Сегодня следует употреблять более подходящий термин из-за национал-социалистов, использовавших почти идентичные методы, чтобы утвердить устаревшую социальную систему.
Обнищание империи и депопуляция населения сказывались на самом государстве. Огромная постоянная армия оказывалась необходимой, чтобы защищать огромную империю от опустошительных вторжений германцев (и других племен, иранских и славянских. — Ред. ) с севера и завистливых кочевников восточных и южных степей (а также постоянных войн на Востоке с Ираном — сначала в виде Парфянского царства, затем в лице Сасанидского Ирана. — Ред. ).
Армию приходилось вооружать и обеспечивать жалованьем, стоимость ее содержания увеличивалась, поскольку императорам приходилось нанимать варваров из-за границы, чтобы восполнять недостачу местных рекрутов. Администрация и сбор налогов требовали устройства огромной и дорогостоящей гражданской службы.
Императоры тратили огромные суммы на общественные работы, которые оказывались действительно необходимыми, как дороги, виадуки и другие жизненно важные сооружения. Однако деньги тратились и на совершенно бесполезные предметы роскоши. Пока экономическая система расширялась, она легко преодолевала напряженные моменты, но когда она достигла своей вершины, как уже отмечалось, разница между доходами и расходами стала заметной.
Уже Нерон постарался покрыть дефицит, снижая качество монет, чтобы заплатить за предметы роскоши, доставлявшиеся для плутократии с Востока, что поставило в затруднительное положение казначейство.
В III веке дефицит стал нарастать в ходе гражданских войн, когда армии развернули от защиты границ на поддержку притязаний соперничавших претендентов на императорский трон. Все это легло необычайно тяжелым бременем на городскую буржуазию, и как раз в то время, когда ее платежная способность падала благодаря растущей самообеспеченности манориальных поместий.
Должности магистратов, которых ранее добивались ради получения почестей, становились обременительной обязанностью из-за того, что их делали ответственными за выплату городских налогов. Теперь магистраты начали принуждать всех, кто, по их мнению, должен был платить государству.
Принуждение применили также к производству и торговле. Гильдии ремесленников и купцов, первоначально представлявшие собой свободные объединения для религиозных и социальных целей, превратились в государственные органы для обеспечения поставок.
Чтобы обеспечить работу таких общественно значимых учреждений, как монетные дворы, государственные арсеналы, государственные текстильные производства (только на Западе их насчитывалось семнадцать), общественная почта, водоснабжение и прочих, люди прикреплялись к своим нанимателям, иногда клеймились, им разрешалось вступать в брак только с представителями семей родственных профессий. Больше не дозволялось свободно вступать в ассоциацию производителей или заниматься ремеслом самостоятельно, теперь полагалось следовать законодательным нормам. Профессиональные объединения превратились в замкнутые союзы с четкой иерархией и военизированной дисциплиной, которая распространялась в том числе и на объединения судовладельцев, перевозчиков и представителей других служб, необходимых обществу. (Одним из следствий данного процесса стало выделение строительных рабочих в особую корпорацию, позднее приведшее к появлению масонов, о чем пишет Р. Гулд в «Истории масонства». — Пер. )
Вряд ли тогда даже самые известные провинциальные города имели запасы продовольствия и комфортные условия для проживания. В Риме тогда имелось 956 общественных бань и бесплатные представления давались 175 дней в году. Горожане свободно получали пшеницу, распределявшуюся между ними со времен Гракхов, уже смолотую для употребления. После 300 года в Риме в обиход вошли водяные мельницы. Цены на зерно зафиксировали специальным эдиктом по всей империи, подобно вавилонским правителям, однако и зарплаты также зафиксировали. Хотя они и не были минимальными, напротив, повысились, как и в бронзовом веке, поскольку наблюдался недостаток в рабочей силе.
Наконец, первичных производителей низвели до положения рабов, прикрепленных к земле. Такая судьба была назначена «крестьянам фараона» до тех пор, пока Тиберий не лишил их права на забастовку, оставив единственным возможным прибежищем для подавляемых наемных арендаторов судьбу разбойников или нищих. В III столетии оракулу задавали следующие типичные вопросы: «Стану ли я нищим?», «Должен ли я бежать?», «Когда прекратится мое изгнание?».
После 300 года та же самая система стала использоваться в Европе, первоначально в качестве фискальной меры, чтобы убедиться в том, что хлебопашец не утаил свой подушный налог. В 332 году Константин, христианский император, законодательно прикрепил колонов (крестьян, плативших ренту) к поместьям. В 371 году император Валентиниан писал: «Мы не считаем, что колоны могут свободно оставить землю, к которой прикреплены по своему положению и рождению. Если они сделают это, то заставьте их вернуться назад, закуйте в цепи и накажите». Так наемный работник становился рабом.
С помощью фаворитизма и коррупции землевладельцы больших поместий избегали давления государственной машины. Хотя их иногда принуждали обеспечивать контингент для армии из своих наемных работников, они часто могли защитить их от взысканий налоговых сборщиков и прочего роя чиновников.
Так, разорившиеся фригольдеры (свободные землевладельцы) и городские рабочие искали убежища под покровительством крупных землевладельцев. Эта феодальная знать уже находилась на пути к тому, чтобы отстаивать для себя политическую независимость в соответствии с их экономической самодостаточностью, и таким образом началось разрушение системы, завершенное нашествием орд варваров в V веке.
Наконец, идеологическое давление перешло в тоталитарный режим. «Первый горожанин» как глава государства становился «Господином и Богом» («dominus ас deus»). Только христианство, как исключительно монотеистическая система, предлагало на время духовное убежище против поглощения национал-социалистическим государством. Обращение Константина обычно называется торжеством тоталитаризма.
Безусловно, церковь добилась не только лояльности к себе и защиты от преследований, но и богатство и право на преследование. Ценой стало церковное одобрение существующего порядка на земле. Император больше не являлся «Господином и Богом», превратившись в «православного и апостольского императора». Его правление стало земным подобием власти Божественного слова. В «Священном дворце» в Константинополе (совр. Стамбул) «Божественное хозяйство» выносило и издавало «Божественные указы», даже ежегодные расчеты налогов представляли как «Божественное послание».
Все выглядело так, как будто от греческого железного века гуманизм повернулся к восточному бронзовому веку. Атмосфера Византии больше напоминала Вавилон или Ур, нежели Афины или Александрию. Но восстановление восточной централизации и деспотизма уже не могло спасти империю от распада. Ее западные провинции опустошались постоянными вторжениями германских орд, которые позже (410) разграбили даже сам Рим. Во времена Константина столица империи переместилась в Византий (Константинополь). Поток варварства смел все новые достижения цивилизации, оставив только ее древний центр в Восточном Средиземноморье — Восточную Римскую (Византийскую) империю.

На самом деле то, что культурная столица вобрала в себя за долгие годы, вовсе не исчезло во время крушения Римской империи, подобно тому, как это произошло в потрясениях, прервавших и закончивших бронзовый век. Да и Византий (Константинополь. — Ред. ) вовсе не являлся Уром. Жители Восточной Римской империи были не только гораздо более многочисленными, но и оставались жителями мира, более свободными, чем шумеры, хотя размеры этого мира со времен Августа и сократились.
Теперь сила воды двигала те мельницы, которые раньше приводили в движение рабы. Существовала и более ощутимая разница между «православным и апостольским императором» и «божественным Нарамсином, могущественным богом Аккада». Последний воспринимал себя как слуга господа, отца всех людей, а не только жителей Аккада. Его «всемирное владение» вовсе не нуждалось в расширении за счет военных побед. (Нарамсин (Нарамсуэн), внук Саргона Древнего, правивший в 2236–2200 гг. до н. э., большую часть жизни провел на войне, убивая, разрушая и грабя. В конце концов он погиб в битве с гутиями в горах Центрального Курдистана, его войско уничтожено, а гутии на некоторое время захватили территорию бывшей империи Аккада. — Ред. )
Конечно, многие изобретения и технологии, величественные и красивые достижения, были утрачены, ибо большую часть того, что тогда изобрели, использовал только ограниченный круг людей. Большинство сохранившихся достижений того времени уцелели благодаря вовлеченности в них широких масс.
Так, в Восточном Средиземноморье по-прежнему продолжалась городская жизнь, со всеми ее последствиями. Ремесленники продолжали пользоваться всевозможными техническими средствами и методиками, развитыми в классические и эллинистические времена.
Хозяйства на селе продолжали работать непрерывно, снабжая продукцией рынок. Бартер не полностью вытеснил денежное обращение, а самодостаточное обеспечение не парализовало торговлю.
Не забыли и о письменности. На самом деле в Александрии и Константинополе продолжали переписывать и сохранять научные и художественные тексты. В общественных госпиталях с благословения церкви практиковали греческую медицину.
В самых новых провинциях цивилизации потери оказались существенно значительнее. Все же, несмотря на отношение к самодостаточности, варварская Европа не вернулась ни к каменному веку, ни даже к латенскому периоду (то есть культуре кельтских племен второй половины 1-го тысячелетия до н. э., практически ликвидированной Юлием Цезарем). Там, где исчезли некоторые города Средиземноморья, не появились прежние укрепленные поселения.
Вокруг собора или аббатства выросла реинкарнация шумерского храмового города. Однако она оказалась не чем иным, как небольшой репликой своего прототипа бронзового века. Его обитатели воспринимали себя не жителями узкой наносной долины, а гражданами обширного мира, расстилавшегося перед ними.
Хотя они оставались в изоляции из-за ухудшения дорог и подстерегавших в пути опасностей, паломники, миссионеры и купцы продолжали путешествовать по всему континенту. Введенные во время империи новые искусства и ремесла не исчезли. Так, например, потомки и ученики сирийских стеклодувов сохраняли норманнские и рейнские горны в рабочем состоянии на протяжении всех Средних веков. Построенные в феодальных римских поместьях водяные колеса продолжали работать, например, в Англии до 700 года.
Выше мы показали образование «основной традиции» и проследили ее движение от истоков в Египте и Месопотамии до эллинистического Средиземноморья. После падения римского «удерживающего» этот поток, похоже, закупорился и потерялся. Однако уже сам факт написания данной книги опровергает это предположение. Впоследствии следует показать, как этот поток обогащал новую науку и новую технологию во времена новой экономики, уже в атлантическом окружении. Основные же очертания данного процесса видны.
С другой стороны, корпус классических теорий и эллинистических технологий сохранялся в подвешенном состоянии в Константинополе и Александрии даже в непродуктивной атмосфере теократического государства. Он начал оживать в более терпимой атмосфере Сасанидского Ирана (в университете города Гундишапура в 530–580 гг.) и затем во времена Багдадского халифата (750–900), когда временные исламские (арабские) завоевания, снова реализовавшиеся в единстве огромной территории населенного мира, привели к воссозданию эпохи мира и процветания.
До того как старые внутренние противоречия разрушили форму правления арабского мира, до «установления ортодоксальной веры около 1106 года, навсегда запечатавшей возможность свободного поиска в исламе», кровавый поток из старого сосуда, обогащенный новым опытом, влился в новый сосуд в Европе через захваченные арабами Испанию и Сицилию.
Кроме того, орды варваров в Европе вырезали не всех чиновников, священников, ремесленников и торговцев. Церковь поддерживала не только христианские догмы и обряды, но также сохраняла и технологии письма и счета, потребность в точном удобном делении времени и механизмы для его вычисления (часы), не говоря уже о потребности в экзотических продуктах, некоторых усовершенствованиях, таких как стеклянные окна, памятники классического искусства и римской архитектуры. Оставалась и потребность в путешествиях, которые осуществляли паломники или миссионеры, сохранились и воспоминания о рациональной медицине и научной методике ведения сельского хозяйства. Как отмечалось, многие ремесленники выжили, старые средиземноморские города сменились новыми городами с соборами.
Сельская экономика Европы не вернулась к состоянию доримских кельтов. Без сомнения, даже более чем в поздней империи она основывалась на поддерживаемом несвободными крестьянами хозяйстве. По общему признанию, время от времени случался голод, он не исправлялся распределением излишков. Тем не менее феодальные поместья смогли выработать методики хозяйствования, действительно подходящие к лесной зоне.
Редко сразу же менялись их полукочевые хозяева, становясь на самом деле оседлыми владельцами. Водяные мельницы являются примерами рационального использования ресурсов, благодаря которым и прославился наш континент.
Намеки должны реализовываться. Прогресс на самом деле нельзя остановить. Верхний виток развития превратился в ряд падений и взлетов. Однако в тех областях, которые исследуют археология и письменная история, никакое падение вниз никогда не доходит до низшего предшествующего уровня, и каждый виток развития продвигает цивилизацию вперед.