Я "закончил" учебку по ремонту самоходных артиллерийских установок.

Установки в гвардейском полку, в который прибыл, наличествовали. Но тут момент: полк оказался кадрированным.

Отслуживший сразу поймет, что служба моя оказалась сладкий пряник и пионерский лагерь в одном флаконе. Гражданским штафиркам объясняю. Это такая военная доктрина у СССР была: нахуя городить танковые заводы, если на следующий день после начала войны их расхуярят стратегические бонбардировщики злых пендосов, против которых нет методов, как сейчас нет методов против Хаймарсов? Гораздо проще за полсотни лет до войны клепать танчики и аккуратно расставлять вдоль границ в чистом поле. К танчикам приклепать бэтры, пушки и прочую ебалду. Пусть тоже стоят в чистом поле. Заебутся хуярить из бомберов!

Чтоб весь этот металлолом не распиздили проходящие мимо колхозники, МО СССР выделяло пучок бойцов для охраны. Пучок бойцов назывался кадрированый полк. Мой полк оказался таким, кадрированным, и пучок состоял из сотни призывных рыл и полутора сотен офицерских (в народе – шакальих). Бойцов хватало аккурат на караульную службу согласно устава и дневальными по всякой разной хуете. Шакалы пребывали в неге. Если кто не в курсе, шакалы – это офицеры и прапорщики, дожидавшиеся часа икс, когда наступит война и в полк доставят мобилизованных. Мобиков переоденут в военную форму и отправят на фронт, где шакалы будут ими командовать, то есть превратятся в натуральных командиров!

За тем, как ржавели 9 самоходок моего полка, наблюдали пять шакалов и три бойца, один из которых дембель, которого я должен был заменить. И второй момент: из трех чурок, привезенных бухим капитаном, две (я и Талгат) оказались самоходчиками, а третья – связистом согласно записи в военном билете. Роты связи в полку не было по штату. Связиста тут же перевели в командиры танка, какая разница в какой ебалде чурка кнопки нажимает? Меня отправили в службу РАВ, то есть службу ракетно-артиллерийского вооружения, если кто не знает. Талгат, братуха из Волгограда, пошел служить натуральным самоходчиком, потому что закончил учебку, где готовили натуральных командиров самоходок.

Ну, как служить самоходчиком? Дембель, упомянутый выше, числился командиром самоходки на бумаге, по факту служил свинарем на полковом свинарнике. Талгат его заменил, отправился к свиньям. С тех пор братуху не видел.

Что могу сказать? Свезло. Свинарником оказалась бывшая немецкая свиноферма. Талгат тусовался в коттедже хозяев фермы, свиньи шарахались по остальной территории. Издалека были похожи на гончих собак, только нос пятачком сдавал их.

Отвлекся. Дележ чурок закончился, началось ожидание славян. Славянами оказались – молдаванин, русский из Казахстана и белорус. И это все. Для нашего полка других славянских призывников во всем Советском Союзе не наскребли.

Экономические перемены в железном веке проявились, естественно, и на политическом уровне. Фактически на Востоке были унаследованы монархические традиции бронзового века. Ассирия, Вавилон и Египет оказались всего лишь продолжением государств бронзового века, с небольшими изменениями сохранив «божественное управление». Точно так же поступили и в отношении старой экономики. Такие новые царства, как Израильское (небольшое по сравнению с перечисленными, существовало как единое приблизительно с 1000 по 925 г. до н. э. (во многом благодаря поддержке фараонов), затем распалось. А новый ливийский фараон Шешонк в 926 (или 929) г. до н. э. разграбил Иерусалим. — Ред. ), Лидийское, Фригийское и Урарту, попытались их копировать.
Мидяне и персы переняли государственные механизмы тех стран, которые завоевали, улучшив их в соответствии со своими условиями. В государстве Чжоу в Китае создали монархию, весьма схожую с той, что существовала в египетском Среднем царстве.
Напротив, в средиземноморской Европе теократическая монархия по восточному образцу так и не развилась, даже на Крите. Микенские царьки в Греции разорились еще до появления варваров. Общеизвестно, что сами завоеватели являлись признанными патриархальными монархами и военными вождями. Однако, управляя небольшой и бедной территорией в мирные времена, они не могли рассчитывать на пышность восточного двора или на свое доминантное положение в отношении богатых землевладельцев, их вассалов.
Благодаря доступности железного оружия последние больше не зависели от королевского арсенала, но могли вооружать себя и даже снабжать пиратские суда, чтобы те захватывали добычу для них самих и их клиентов. Поэтому в большинстве греческих государств, не говоря об Италии и финикийских колониях, функции монархии постепенно сокращались до положения исключительно ритуального учреждения.
До конца Темных веков греческие государства и многие этрусские и финикийские государства также становились республиками, где избиравшиеся на год магистраты приобретали исключительную власть, в то время как общая политика определялась советом старейшин и собранием ведущих семей или кланов. Когда клановая организация пришла в упадок, а монетарная система превратила землю в предмет, которым владели, глава клана стал большим землевладельцем. Механизм управления попал в руки наследственного землевладельческого дворянства или аристократии (правивших «лучших»).
Стало правилом защищать кредитора от должника, землевладельца от арендатора и крестьянина, получавшего часть доли прибыли, от владельца земли, причем так ревностно, что Аттика обезлюдела, а в Риме были спровоцированы беспорядки.
Однако в торговых и производивших ремесленную продукцию городах земельная аристократия принуждалась, хотя и насильственно, делить свою власть с новой плутократией. Превращение в деньги произведенной продукции оказалось не менее эффективным делом, чем получение земельной ренты, доходы от торговли казались не менее выгодными, чем добыча пиратов.
Сначала в Ионии, а затем и в полуостровной Греции новый класс купцов успешно противостоял привилегиям землевладельцев. Право на исполнительские должности, места в совете и голоса в ассамблее зависело от денежного обеспечения или величины земельной собственности кандидата. Аристократам приходилось уступать место олигархам.
В своей борьбе средний класс часто искал союзников среди бедняков — мелких, но погрязших в долгах свободных землевладельцев, арендаторов и наемных сельскохозяйственных работников и даже среди безземельных ремесленников и рабочих. Развитие тактики, соответствующей вооружению железного века, придавало этой борьбе военизированный характер.
Победа больше не зависела от мощи колесниц, качества доспехов богатого землевладельца, но только от бесстрашия пехоты, набиравшейся из мелких землевладельцев. Более того, и за морем, и в Греции военной мощи придавалось особое значение, слишком бедные, чтобы позволить себе иметь хорошее защитное вооружение, могли служить своему городу, становясь гребцами на военных кораблях. Фактически они могли претендовать на правосудие и иметь некоторую надежду на успех голосования в законодательном собрании. Уступка подобных притязаний могла преобразовать государство в то, что греки называли демократией.
Иногда конфликт между несколькими классами переходил в открытое насилие, переходящее в стасис (застой). Более того, он поощрял амбиции отдельных личностей, особенно тех, кто разбогател с помощью коммерции, производства, контроля над рудниками или манипуляций с деньгами. Все они получали возможность диктовать свои требования, поддерживаемые одной из соперничавших партий. Такие, захватившее власть лица назывались тиранами.
Фактически, тираны, причем делали они это часто, защищали слабых от притеснений сильными (об этом шла речь выше) и расходовали большую часть своего личного богатства на восстановительные общественные работы и на обустройство городов, поощряя развитие новых производств. Однако тираны никогда не становились «божественными правителями», редко основывали династии. Большинство из них свергалось в ходе олигархических или демократических революций.
В Афинах, которые представляли собой не только город, но и всю Аттику, район более крупный и разнообразный, чем большинство греческих городов, после изгнания местных тиранов демократия стала особенно эффективной. Производство там было приравнено по значению к торговле и сельскому хозяйству. Старые классы утратили политическое влияние.
Отменили привилегии магистратов, большинство должностей заполнялись путем жребия, а не выборов (стратеги (10 человек), образовывавшие коллегию, обладавшую большим весом, избирались! — Ред. ). Предполагалось, что каждый горожанин должен посещать собрания и заседать в судах. Чтобы заставить систему работать эффективно, члены ассамблей и судьи, равно как и магистраты и советники, получали вознаграждение, если определить нашим языком, «за потерянное время». Таким образом, демократия утверждалась не только политическими, но и экономическими мерами.
Все сработало. В конце V века до н. э. сельские жители действительно посещали общее собрание и голосовали по общим политическим вопросам. Общественные лидеры, места которых вначале занимали землевладельцы, теперь часто были уважаемыми ремесленниками или купцами, кожевниками, изготовителями ламп, музыкальных инструментов.
Демократическое государство предоставляло своим жителям театры и общественные здания. Стоимость их услуг, равно как и флота, частично оплачивалась богатыми горожанами, без сомнения под давлением «общественного мнения», но вовсе не по принуждению за счет налогообложения. Контракты на общественные работы делились на небольшие части, которые могли осуществить любые сведущие горожане или союзники.
Таким образом, Афины стали первым документальным примером прямого народного управления, хотя его демократический характер не следует преувеличивать. Прежде всего отметим, что женщинам не предоставлялись никакие права участия в общественной жизни. Жены горожан были изолированы почти так же, как и сегодня в мусульманских странах, причем в законодательном отношении их позиция оказывалась даже хуже, чем у их ассирийских и вавилонских сестер.
Во-вторых, гражданство стало теперь наследственной привилегией, из него неукоснительно исключались постоянно проживавшие чужестранцы. Согласно подсчетам Гомме, они составляли десятую часть от общей численности населения и состояли в основном из ремесленников и работников мастерских.
Наконец, производство основывалось на рабстве, даже мелкий землевладелец имел одного или двух рабов, большинство тех, кто был занят на рудниках или на производстве, и даже полицейские являлись рабами.
Хотя горожане трудились в своих хозяйствах, упорно занимались ремеслами, выполняли небольшие подряды на общественных работах, действовали как наемные работники у своих сограждан и даже работали на рудниках, они имели возможность заниматься политикой и культурой, и все же чужеземцы по-прежнему не занимали мест в правительстве. Что же касается рабов, то они и вовсе не имели никаких прав.
Более того, доходы в казну, из которых платили магистратам, присяжным и членам собраний, происходили из двух значительных источников. Во-первых, это были рудники в Лаврионе — богатейшие серебряные рудники, находившиеся в Аттике, они в основном разрабатывались рабами под управлением местных подрядчиков, принося хороший доход государству.
Во-вторых, Афины оставались имперским городом, который собирал дань с подчиненных полисов. Известно, что Афинская империя (Афинский морской (Делосский) союз) началась как лига свободных городов, выступивших против Персидской (иранской) империи Ахеменидов. Дань сначала заключалась в поставке кораблей, которые союзники оснащали и укомплектовывали людьми, предназначая для общественной защиты. Однако после 450 года до н. э. некоторые союзники почувствовали себя угнетенными и попытались восстать, однако были подавлены военной силой.
Поэтому все население Афин в известной степени представляло собой необычайно большой и разнообразный правящий класс. Демократия во многом достигалась не столько путем явного распределения богатств, которые производились (или получались от членов морского союза), сколько через освобождение от нищеты и угнетения бедных афинских граждан. Когда же после потери «имперского» статуса главы морского союза (после поражения в Пелопоннесской войне 431–404 гг. до н. э.) внешние поступления в Афины прекратились, конфликт между бедными и богатыми проявился с особой силой. Впоследствии Афины утратили свою полную автономию и в конце IV века до н. э. вернулись к умеренной олигархии (под давлением Македонии).
Напротив, Рим демонстрировал рост олигархии. После выдворения этрусских правителей органы управления — совет (сенат) и должности магистратов (вначале назывались преторы (предводители), затем консулы) — попали в руки аристократии, патрициев, обязанных своей властью не только земельной собственности, но также и статусу своих предков — родовитых римлян, как правило отличившихся в боях.
Как и греческие аристократы, патриции использовали органы управления против плебеев (неродовитых римлян, по происхождению переселенцев, даже если в далеком прошлом). Плебс включал как ремесленников и мелких землевладельцев, так и некоторых членов побежденных римлянами кланов, обогатившихся с помощью денежной экономики. В результате плебеи путем сецессиона — разновидности всеобщей стачки — обеспечили себе не только защиту от должников и право смешанных браков с патрициями, но также долю в их поместьях и добились определенных политических привилегий — права голосования и выбора консулов.
Практически только крупные землевладельцы и в меньшей степени удачливые ростовщики выиграли от этих уступок. Мелкие хозяйства разорились из-за обязательной службы в постоянных войнах и поэтому оказывались вынужденными уступить свою собственность более богатым соседям.
Сенат был центральным органом Римской республики. Он обсуждал все важнейшие вопросы внешней и внутренней политики, а до середины IV века до н. э. утверждал и законодательные решения народных собраний. У консулов была высшая власть (империй) и основные функции царей, за исключением жреческих обязанностей. Постепенно наряду с этой высшей магистратурой стали возникать и другие, первоначально ей подчиненные: квесторы, которые были помощниками преторов по судебным делам, а потом приобрели функции казначеев, и эдилы, которые были помощниками преторов по городскому хозяйству. В то время как все жители были обязаны голосовать на выборах магистратов, голосование организовали таким образом, что богатые землевладельцы вместе с теми, кто от них зависел, могли контролировать выборы. Одновременно расходы занимавших высшие посты оказались настолько обременительными, что только богатые могли их себе позволить.
Наконец, отправление культов оставили за старыми семьями и смогли использовать, чтобы лишать законной силы любые неудобные для общества решения. Ведь общественные дела можно было вести только тогда, когда авгуры и гаруспики объявляли о благоприятных предзнаменованиях в соответствии с системой гаданий, подобных месопотамским, которым научились у этрусков — по печени священной жертвы, а этруски восприняли это в Малой Азии, возможно от хеттов. (Видимо, здесь другие причинные связи. Лингвистические исследования говорят, что у хеттов (точнее, индоевропейцев несийцев, принявших название хеттов) и италиков в языке (и, видимо, не только в языке) существует больше общего, чем между другими сообществами индоевропейцев. Значит, они происходят от одного объединения людей, которое давно начало выделяться в общем индоевропейском массиве — еще до экспансии индоевропейцев далеко за пределы первоначального ареала заселения (евразийские степи и лесостепи между Днепром и Алтаем, позже Енисеем). Интересно, что такую же особую лингвистическую близость вместе с италиками и хеттами разделяют тохары, которых исторические судьбы занесли в Синьцзян, а затем в Индию. — Ред. )
Под управлением сената Рим за три столетия поднялся, превратившись из скромного городского поселения в столицу империи, чья власть определяла жизнь всего Апеннинского полуострова (Италии), Сицилии, Испании, Северной Африки и Греции. Однако те, чьим оружием были завоеваны эти земли, часто теряли свои наделы в Италии, которые поглощались крупными землевладельцами и обрабатывались затем рабами. Богатства завоеванных земель обогащали только олигархию сената и новый «средний класс» ростовщиков, арендодателей и подрядчиков, чьи орды рабов из пленников конкурировали на рынке труда с лишившимися собственности отечественными крестьянами и ремесленниками.

Социальный фермент железного века начал растворять установившиеся идеологии, основой которых были корпорации жрецов и чиновников, выделившиеся еще в бронзовом веке. Однако даже в старых восточных государствах, где варвары сбрасывали «божественных правителей» и разрушали империи, представление о том, что земная империя является отражением царства богов, оставалось неколебимым. Соответственно, вавилонские жрецы еще более ревностно, чем прежде, отправляли традиционные обряды, старая шумерская идея судьбы (рока) снова вышла на первый план.
Новые варварские народы, вступившие в контакт с цивилизацией и испытавшие разъедающее влияние денег, в определенной степени сохранили старую племенную структуру общества, не разделенного на составные части.
Дешевые железные инструменты и орудия позволяли освободиться от полной зависимости от тех, кто не являлся ни «божественными правителями», ни военачальниками. Но теперь общество разделилось на достаточно обособленные группы благодаря деньгам, ставшим видимым выражением общественного положения.
Алфавитное письмо открывало двери учению для всех, без обязательного прохождения жреческих учебных заведений или школ тоталитарных государств. Следовательно, задача реконструкции общественного сознания падала на тех, кто не зависел от извечных корпораций вместе с их консервативными традициями.
По всему цивилизованному миру, а прежде всего в сообществах, которые недавно отошли от племенного варварства, начались поиски новых ответов на вопросы, поставленные старыми порядками, причем уже не традиционными путями при посредстве установленных институтов.
Пророки осмеливались получать непосредственные откровения от божества, той коллективной внутренней субстанции, которая управляла всеми членами племени. Философы апеллировали к первородному разуму, который во многом являлся воплощением коллективного опыта общества, приведенным в соответствие с принимаемыми всеми принципами.
В VI веке до н. э. были весьма популярны и те, кто получал личные «откровения», и те, кто объявлял себя открывателем новой религии. Смелые рассуждения отыскивали достаточное подкрепление, чтобы становиться философскими школами.
В Китае Лао-цзы и Конфуций обучали рациональной морали, основав в VI веке до н. э. соответственно даосизм и конфуцианство. В Индии Гаутама Будда также «достиг просветления», причем это также произошло вскоре после 500 года до н. э. (Более принятые даты жизни Сиддхартхи Гаутамы Будды 623–544 гг. до н. э. — Ред. ) Будда не принадлежал к касте жрецов, брахманов, предполагают, что он был сыном мелкого раджи (из царского рода племени шакьев в Северной Индии, отсюда Шакьямуни — одно из его имен. — Ред. ). Он молился о спасении как о средстве перехода от вереницы перерождений в неопределенное и постоянное состояние нирваны. Будда заимствовал у брахманов учение о круге перерождений, теорию перехода и перевоплощения душ.
Однако средства спасения более не представляли собой священные жертвы и магические церемонии, превратившись в моральные добродетели, почитание родителей, уважение всех живых существ и правдивость. После обращения в буддизм императора Ашоки из рода Маурьев (правил в 273 или 268–232 гг. до н. э.) эта религия превратилась в богатый и занимающий прочное положение институт со всеми компонентами вроде духовенства и тщательно разработанных ритуалов. Позже появилось и монашество, миссионерское рвение которого стало одним из самых эффективных инструментов распространения цивилизации в Центральной и Восточной Азии.
Живший примерно в Западном Иране где-то между 1000 и 500 годами до н. э. (некоторые исследователи считают, что Заратуштра родился ок. 1200 г. до н. э. в степях к востоку от Волги — прародине иранских племен (так называемая андроновская культура, на восток простиралась за Енисей). — Ред. ) Заратуштра (Зороастр) объявил, что избран самим Ахурамаздой (Ормуздом — олицетворением доброго начала. — Ред. ), чтобы очистить иранскую религию от политеизма, поклонения дьяволу, магии и ритуалов. Так старые племенные боги ведических арийцев превратились в его гимнах в злых духов-дэвов, а подношения им запрещались. Воля единого бога поддерживала космический порядок, сама идея космического порядка, возможно, вытекала из вавилонских астрономических наблюдений (обнаруживших единообразие в движениях небесных тел), оплодотворялась их наблюдениями за обществами, управлявшимися известными и установившимися законами, бытовавшими со времен Хаммурапи. (Как показывают археологические исследования, у индоевропейских племен были свои астрономические наблюдения и приспособления для этого (например, у северного подножия священной горы ариев Эльбруса). — Ред. )
Заратустра вышел из глубин иранских патриархальных пастушеских крестьянских масс. Своим успехом он явно обязан покровительству знатного землевладельца Виштаспа. Его учение стало основой богатой государственной церкви с новым духовенством и новыми обрядами. (В VI в. до н. э. стало официальной религией империи Ахеменидов, позже в Парфянском царстве и Сасанидском Иране, павшем под ударами арабов в 651–661 гг. — Ред. )
И еврейские пророки — Амос, Осия, Исаия, и их преемники апеллировали к откровениям племенного бога Яхве и осуждали политеизм, идолопоклонство и магию. Их Яхве не нуждался в плоти козлов и крови быков, предлагавшихся в качестве жертвы.
«Что требует Господь от нас, кроме как быть справедливым, проявлять милосердие и идти за ним?» В то же самое время движение пророков отражает реакцию свободного крестьянства против экономического и политического абсолютизма еврейских правителей, которые, начиная с Соломона, пытались подражать египетским и ассирийским монархам (в соответствующем масштабе — как областной начальник подражает столичному. Соломон пользовался покровительством фараона Египта).
Пророки стремились возродить почитание старых богов и исправить существующие культы. Божество персонифицировалось лишь в духовном смысле, не имеющее право быть воплощенным в дереве и камне, хотя и искусно и богато украшенных. Оно больше не было одним из множества богов, вместе с которыми являлось объектом поклонения, наподобие Амона Ра, Мардука или прежнего Яхве, но превратилось в исключительное божество, бога богов, став богом всех людей, а не только ассирийцев или египтян.
Совершение обрядов за плату сохранилось и в религии пророков во многом потому, что ее приверженцам обещали вознаграждение в загробном, а не в реальном мире. Однако совершение обрядов с подношением пива, как это происходило в Шумере, или опьяняющей сомы, как в ведической Индии, не являлись залогом будущего спасения и милости Бога. Путь к спасению лежал через совершение добродетельных поступков. Следовало поступать по справедливости, не говорить неправду, не воровать и не убивать, то есть поступать по отношению к другим так же, как и в древних сообществах бронзового века, у которых и были заимствованы эти представления.
Конечно, как и всякое учение, обещавшее спасение в качестве награды за праведность, христианство также допускало осуждение на вечные муки как наказание за дурные поступки. В боговдохновенном видении пророка отрицательный мотив затемняется положительным посланием. Поскольку религия становилась все более и более структурированной и зависящей от священников, страдания осужденных на вечные муки определялись с особым наслаждением. Скажем, как и на египетском папирусе, относящемся ко 2-му тысячелетию до н. э., а позже на буддийских и зороастрийских скульптурах и изображениях, на христианских иконах красочно изображены ад и претерпеваемые грешниками мучения.
Наконец, поскольку Господь стал создателем всех людей, человечество, очевидно, превратилось в единое сообщество. Теперь для его соплеменников или горожан истовая набожная благочестивость человека связывалась со справедливостью, правдивостью и милосердием, даже если не для всех людей, то, по крайней мере, для сообщества преданных, в которое должны были входить все люди, независимо от их происхождения или политического союза.
Подобные плодотворные идеи явно свойственны учениям Сиддхартхи Гаутамы, Заратуштры, Амоса и прочих пророков. В буддизме, митраизме и других религиях они особенно проявились после 300 года до н. э. Представление о человечестве как о едином сообществе, всем членам которого присущи общие моральные обязательства, представляет собой идеологический аналог международной экономики, основанной на обмене товарами между всеми ее членами, сложившейся во второй период железного века.
В Греции во время бронзового века певцы, которых радостно принимали во дворах героев вместо жрецов, изображали богов как подобие военных покровителей, признававших первенство олимпийского Зевса, — так же вели себя своевольные военачальники ахейцев по отношению к правителю Микен.
В железном веке совершались публичные жертвоприношения олимпийским богам, для чего в каждом городе были построены специальные храмы. Однако когда смертные правители покинули микенские дворцы, боги Гомера также оставили земной Олимп и исчезли в небе. Природа, оставленная богами, таким образом, стала свободной для науки, однако наполовину, поскольку и старое крестьянство, и новые варварские племена придерживались архаических магических культов.
Именно из древних магических обрядов они заимствовали «мистические религии», культ Диониса, или Вакха, бога вина, пришел из Фракии, орфики и элевсинские мистерии, а также и философы вплоть до Пифагора и Платона обращались к личности (и бессмертию души), а не к обществу как к организованному целому. Мистические религии служили идеологией для масс, угнетаемых крестьян, рудокопов и даже для рабов, обещая им спасение и становясь духовным бальзамом в их материальных и экономических проблемах.
Вакх предлагал союз с божеством через божественное безумие, орфики, как и Будда, освобождали от колеса рождений и смертей, то есть даровали бессмертие. Все же пути к спасению в основном представляли собой магические ритуалы, инициацию и очищение непосредственно заимствовали из древних репродуктивных культов, таких как приобретение бессмертия сначала для фараона и затем для всех египтян, кто мог заплатить за них.
Естественно, что нечистым, непосвященным, угрожали адом. К V веку до н. э. страх перед преисподней стал существенным фактором в жизни греков, хотя и редко упоминался в классической литературе. Из итальянских и сицилийских греческих колоний учение дошло до этрусков, чьи гробницы иногда украшались изображениями пыток проклятых. Все же целью мистерий было не «научить своих приверженцев догмам, а довести до определенного эмоционального состояния».
В свою очередь, философы-мистики обращались к более искушенным клиентам с утонченной магией. В частности, Пифагор из Самоса (ок. 580–500 до н. э.) помимо традиционных запретов и архаических ритуалов призывал к занятиям науками и искусством. Его ученики образовали братства, которые больше напоминают древние тайные общества и орфическую церковь, чем научные школы. Сказанное справедливо и в отношении брахманских философских школ Индии железного века.
Все же пифагорейцы, рассматривая созерцательную жизнь как величайшее очищение, изучали в связи с этим арифметику, геометрию и астрономию как сопутствующие средства, правда без практических результатов. Тем временем другие философы, происходившие из Ионии, учили, непосредственно опираясь на естественные науки.
Основатели так называемой естественной философии — Фалес (ок. 625–540 до н. э.) и Анаксимандр (ок. 600–530 до н. э.) из Милета, Гераклит (ок. 550–475 до н. э.) из Эфеса — на самом деле были в основном озабочены социальными проблемами, нежели торговыми связями с Востоком и новыми средствами денежного обращения, необходимыми теперь в Ионии.
Философы наконец перестали ограничиваться абстрактной «природой», не связанной с человеческим обществом, подобно теологам Шумера и Египта. Как писал Корнфорд: «Главным предметом размышлений греков является не внешняя природа, обнаруживаемая чувственно, но представление о реальности как о сверхчувствительной протяженной субстанции, которая вначале была живой и божественной…» «Их целью являлось создание нового инструмента, концептуальной модели реальности». Точно такой же, возможно, была и цель у шумеров.
Как и в Месопотамии, модель обеспечивалась порядком в обществе, однако по мере того, как общество переходило к цивилизации железного, а вовсе не бронзового века. Греческое обозначение порядка в природе космос происходит от корня, который в ранней Греции времен Гомера относился к выстраиванию кланов перед началом военных действий и к устройству племен на земле.
Фактически железный век представил проблемы общества в новом свете, исполнители и инструменты решения оказались иными. Мораль и космогония восточного бронзового века стали коллективным умозрительным построением корпорации жрецов или храмовых хозяйств.
Брахманическая философия в Индии также вышла из касты жрецов. Греческая философия железного века оказалась личным умозрительным построением личностей, освободившихся от полной зависимости от группы благодаря железным орудиям и оружию и денежному обращению.
В философии железного века, как в Индии, так и в Греции, проблема индивидуальности и общества, единого и множества выходила на передний план. Действительно, она возникла на горизонте, когда первые чародеи появились уже в ордах старого каменного века, и продолжала существовать в бронзовом веке, когда божественные правители и военачальники приобрели индивидуальность и «души». Однако она пришла в упадок, когда в железном веке появилось сообщество пиратов-капитанов, купцов, владельцев кораблей, ростовщиков и тиранов.
Во время бронзового века умозаключения приводили к тому, что природа воспринималась как целое, точно так же, как и общество видели как единство, зависящее от воли божественного правителя. Точно так же, как и храмовое хозяйство, оно представляло собой цельность, использовавшуюся в интересах хозяйства и его «божественного правителя».
В железном веке философы разделили природу на составляющие, точно так же, как человеческое сообщество распалось на отдельные личности, а городская территория — на частные владения и поместья. В Ионии Анаксимандр уже объяснял качественные изменения, произошедшие благодаря «сгущению и прореживанию», количественными переменами, например изменением политического статуса горожанина в зависимости от размера собственности.
Наконец, между 500 и 420 годами до н. э. атомисты Левкипп (из Милета) и Демокрит (из Абдеры) разделили внешнюю природу на отдельные неделимые части или частицы (атомы), точно так же, как и новая денежная система разъединила богатство на мелкие части — монеты. Таким образом, они создали теорию атомов, оказавшуюся таким прекрасным инструментом для открытий в современной химии и физике.
В греческих умозрительных заключениях явно видно, что философы обращались снова и снова не только к мудрости древних или божественному откровению, но и к фактам общего опыта, практической деятельности ремесленников. Отметим, что их индийские современники с трудом унаследовали из бронзового века священные гимны Вед и ритуальные руководства, поскольку они сохранялись только в словесной форме.
Философы внимательно наблюдали за явлениями природы и систематизировали свои наблюдения. Основываясь на наблюдениях за поведением рыб и животных, Анаксимандр высказал идею эволюции органического мира. Ксенофан (из Колофона, ок. 565–475 до н. э.) наблюдал и тщательно описывал ископаемые.
Более того, они к своим наблюдениям, хотя и ограниченно, но все же больше, чем их предшественники бронзового века, применяли количественные измерения. Произошло то же, что и в случае с введением денежного обращения. Разве монеты не побудили греческое общество более точно измерять социальное положение, чем слитки бронзового века? Измеряя струны лиры, Пифагор (или один из его учеников) не только заложил основы теории музыки, но пошел дальше, обнаружив математические пропорции того, что мы называем гармонической прогрессией.
Однако греческим философам не приходилось полагаться исключительно на свои собственные наблюдения, они были удивительно хорошо знакомы с достижениями вавилонской и египетской науки. В арифметике, геометрии и астрономии греческая наука основывалась на фундаменте, заложенном на Ниле и Евфрате. Считается, что Фалес из Милета, наполовину финикиец, а также Пифагор изучали геометрию в Египте.
Считая, что «природа» вещей каким-то образом выражается через цифры, Пифагор почти так же, как шумеры, предполагал, что «природа вещей» выражается в их названиях. Вместе с учениками он явно продвинулся в изучении математики, хотя часто и доводя ее до мистического и магического завершения. Они считали, что постоянные и единообразные свойства числа отражают постоянный и бесконечный порядок, в котором человек способен найти убежище в то время, когда структура общества явно находилась в состоянии изменения. В процессе своих поисков пифагорейцы обнаружили много интересных и любопытных свойств чисел. Похоже, что в ходе своих открытий пифагорейцы выявили и их магические свойства, давая обладавшим ими числам удивительные названия типа «дружественные числа». Но даже не говоря о прогрессиях и пределах, они вплотную подошли к основам современной теории вероятности.
Причиной того, что греки не сильно продвинулись в чистой арифметике, была неуклюжая система численного обозначения. В качестве практического инструментария подсчетов они использовали счеты, или абак, приспособление, возможно изобретенное финикийцами.
Все же ни абак, ни изобретенные приспособления, чтобы отмечать результаты, не позволили перейти к высшей математике, для деления грекам приходилось делить части, как и египтянам. Они преодолели трудности, начав использовать геометрию. Она, похоже, позволила выявить постоянный и меняющийся порядок.
Греческие геометры обобщили истины, знакомые их восточным предшественникам. В частности, Пифагор, возможно, научился у современных ему греческих архитекторов (древние авторы писали об измерительных шнурах с узлами) приемам точного построения прямого угла с помощью шнура, разделенного в пропорциях к 3, 4 и 5 или 5, 12 и 13. Подобная система позже использовалась брахманами Индии для устройства алтарей, хотя и не так интенсивно.
Отсюда оказалось возможным перейти к обратному утверждению, знакомому вавилонянам во 2-м тысячелетии до н. э., о том, что в прямоугольном треугольнике стороны пропорциональны и квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов прямоугольного треугольника.
Именно финикийцам мы обязаны тем, что при расчете строительных конструкций они установили продолжающую использоваться в школьной геометрии закономерность, что в любом прямоугольном треугольнике квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов, то, что сегодня ошибочно называют «теоремой Пифагора».
Фактически греческие геометры с помощью «чистой геометрии», то есть опытным путем, рисуя фигуры на песке или образуя их последовательность, вырезая шары, кубы и конусы, выводили постоянные пропорции, общие для всякой фигуры, которую могли соорудить.
Доказательство теоремы проводится следующим образом: «Пусть А, В, С являются сторонами треугольника…» — и затем направляет вас, чтобы вы вывели из этого некие выводы.
Отсюда они подразумевали, что все пропорции подходят для всех треугольников или других фигур. Так с помощью дедукции греческие геометры обобщили наблюдения, многие из которых, возможно, уже были известны вавилонянам (а до них — шумерам) и египтянам, обнаружив новые геометрические пропорции того же рода.
С их помощью и сами греки смогли приблизительно получить доступ к иррациональным числам, скажем квадратному корню из 2, чтобы решать квадратные уравнения, таким образом превзойдя вавилонян. Они также обнаружили, что звезды можно описать через видимые на небосводе созвездия. Применение геометрических правил помогло им расположить планеты на небе и использовать это для ориентирования кораблей в море, а также более точно разделить солнечные часы. С помощью геометрических фигур инженеры рассчитали прокладку тоннеля, чтобы доставлять воду на треть мили (длина этого тоннеля по проекту Евпалина 1,05 км. — Ред. ) под горой на острове Самос в VI веке до н. э.
Следовательно, тот факт, что вышеупомянутые открытия были сделаны в погоне за магическими и мистическими результатами, не имел особого значения. Все же сохранились губительные последствия их происхождения. Греческие философы полагали, что «универсальная» истина математики открывает им неизменную и вечную реальность, расположенную за меняющейся панорамой исторического проявления. Не говоря уже о том, что с помощью геометрии можно создать такие бессмертные образцы, как шумерские храмы или египетские пирамиды. Некоторые, например Платон, подразумевали, что истинная геометрия основана не на фактах, полученных опытным путем, или проведенных людьми расчетах, но на образах и пропорциях идеальных треугольников.
На подобном конгломерате понятий основывалась теория сверхчувственного вечного мира идей, независимого от наблюдения, на которой основывается идеалистическая философия. Однако даже такие ученые-практики, как Эйнштейн и Дарвин, склонялись к тому, чтобы прекратить поиск вечной неизменной реальности, которая воплощается только в чистой математике.
Изучение астрономии греками вытекало из практических потребностей крестьян, нуждавшихся в точном календаре. Еще до 700 года до н. э. в поэме Гесиода «Труды и дни» показана роль звезд в руководстве сельскохозяйственной деятельностью и впервые сделана попытка передать профессиональный опыт в литературной форме.
В то же время греки оставались и мореплавателями. Из-за отсутствия компаса им приходилось управлять кораблями по звездам, для чего было необходимо не только наблюдать за ними, но и точно фиксировать результаты, чего обычно не делали жрецы, постоянно находившиеся в храмах.
Так, например, моряки подметили, что по мере продвижения на юг Полярная звезда все ниже и ниже опускалась к горизонту. Измеряя ее высоту (угол), мореплаватель получал четкое представление о том, насколько он продвинулся к югу (или северу) в плавании по Средиземному морю.
Изучая звезды, греки, бесспорно, опирались на результаты, собранные вавилонянами (а до них — шумерами) и египтянами. Ко 2-му тысячелетию до н. э. в Вавилоне составили огромный каталог звезд. Его копии обнаружены в царской библиотеке столицы Хеттского царства Хаттусас в центре Малой Азии. Очевидно, что еще до 1200 года до н. э. его знали во всем Древнем мире.
После 1100 года до н. э. каталог обновили в Ассирии, а после 800 года до н. э. вавилоняне начали устанавливать положение звезд и положение солнца по собственной системе координат, похожей на наши «экваториальные координаты». Более того, с 747 года до н. э. вавилоняне стали отсчитывать годы от единой начальной даты, «эры Навуходоносора», подобному тому, как мы делаем сегодня, ведя отсчет «от Рождества Христова». До этого времени небесные и земные события датировались, как правило, по году правления соответствующего царя.
Собрав результаты своих наблюдений, вавилонские астрономы смогли заранее подсчитать относительное положение Солнца, Луны и планет. Иначе говоря, смогли предсказать, когда следовало ожидать затмения. Известно, что Фалес (согласно сообщению Геродота в начале V века до н. э.) предсказал затмение солнца, скорее всего происшедшее в 585 году до н. э. Очевидно, что предсказание не могло основываться только на его собственных наблюдениях, он явно опирался на те сведения, что получил из Месопотамии.
Его успех вовсе не означал, что либо он, либо его учителя понимали «происхождение» затмений. Об этом ясно пишет Анаксагор спустя столетие в «Клазоменах» (ок. 500–430 до н. э.). Объяснение кажется вытекающим из исключительного развития греческой науки, где новая геометрия непосредственно применялась к точно определенным и записанным наблюдениям.
Некоторые греки смогли освободиться от традиционных суеверий, что позволяло им рассматривать небесные тела как предметы, которые можно было подвергнуть измерению и взвешиванию, вместо того (и в равной степени потому) чтобы воспринимать их как средства передвижения богов или символы неподвластной людям судьбы. Тем не менее примерно около 450 года до н. э. Анаксагора осудили за нечистоту помыслов в демократических Афинах, а в 413 году до н. э. из-за затмения Луны афинские военачальники отложили на месяц жизненно необходимую военную операцию, восприняв затмение как дурное предзнаменование.
В то же самое время научная астрономия прокладывала путь математической географии. Вместе с невероятным увеличением цивилизованного мира и усилением связей по всей его территории люди железного века нуждались более чем когда-либо в знаниях о планете, на которой они жили.
Завоеватели, военачальники, купцы и моряки хотели знать не только о том, какие люди и земли они могли завоевать или установить торговые отношения, но и о том, как добраться до них и как далеко они находились. Ассирийские и персидские чиновники рассчитывали маршруты, позволявшие определять дороги и расстояния.
Фараоны временно возрожденного Египта посылали свои исследовательские экспедиции. Одна такая экспедиция обогнула мыс Доброй Надежды (а в дальнейшем обошла Африку, вернувшись в Египет. Этот подвиг (иначе трудно назвать это плавание) длился около трех лет и произошел ок. 609–595 гг. до н. э. в царствование фараона Нехо II. Совершили это плавание финикийцы, хотя некоторые ученые считают, что греки. — Ред. ) и изумилась, обнаружив солнце справа, в то время как они плыли на запад. В это сообщение недоверчивый Геродот отказывался поверить!
Большая часть собранной таким образом информации оставалась закрытой в личных архивах восточных монархий или хранилась как профессиональные секреты отдельных купцов или городов. Однако новый класс странствующих греческих философов подбирал то тут, то там клочки информации и добавлял к ним собственные наблюдения. В результате они смогли продавать (и передавать) такие знания широкому кругу людей, заинтересованных в том, чтобы воспользоваться преимуществами новых возможностей для путешествия, бизнеса (или, возможно, даже удовольствия).
Считается, что первую карту Греции изготовил Анаксимандр. Некоторые ученые даже записывали имеющуюся у них информацию ради новой читающей общественности. В результате появились описательные труды и также научные трактаты, заложившие основу математической географии с помощью астрономии и сферической геометрии.
Улучшениями железного века в прикладных науках люди были обязаны дешевым металлическим орудиям труда и потребностям новых классов. Они оказались настолько множественными, что их даже трудно перечислить. Все же они еще не повлекли за собой новые методики передачи знаний.
Несмотря на письменность, профессиональные навыки не полагалось описывать, поэтому они не могли стать до конца научными. Афинские гончары опасались демона, разбивавшего горшки в печах, поэтому обычно в печах устанавливали маску Горгоны, чтобы та отпугивала его! Неграмотность ремесленников (хотя они и могли подписывать свои имена) обязана, несомненно, старомодному презрению ко всему постороннему для ремесла. Исключения только доказывают сказанное.
Профессиональные знания медиков, как и те, какими в прошлом владели колдуны, шаманы и т. п., начали записывать еще в бронзовом веке и продолжали в железном веке. В восточных школах подобная схоластическая традиция слишком последовательно сохраняла магическую теорию болезни, приписывая ее действию злых духов.
Ассирийцы к шумерским и вавилонским рецептам добавили только несколько новых заговоров и снадобий. В Греции также встречались исцеляющие боги, такие как Асклепий, совершавший чудесные исцеления в своих храмах. Однако вне храмов продолжали расти школы частных лекарей, отказывавшихся от магических атрибутов первых врачей, но не от их снадобий, такие лекари полагались на манипуляционные и химические средства излечения.
Оспариваемая в дошедших до нас сочинениях, начиная с Гиппократа (с острова Хиос, ок. 460 — ок. 370 до н. э.), греческая медицинская традиция характеризуется освобождением от демонологии, точностью и объективностью наблюдений и записью симптомов, чего совершенно не было, например, в Ассирии и Египте. Еще до 500 года до н. э. греческая медицина пользовалось такой репутацией, что персидский царь Дарий I пригласил к своему двору греческого врача, вылечившего его царицу.
В железном веке вновь стало почетно заниматься сельским хозяйством. Трактаты, посвященные научному земледелию, писались как на греческом, так и на финикийском языках. Уже до 700 года до н. э. Гесиод в стихотворной форме составил альманах крестьянина, изобилующий максимами о том, как следовало практически применять знания биологии, геологии и зоологии.
После начала миграции за море люди переключились на специализированное земледелие, сообщая о результатах экспериментов. Финикиец или грек, перебравшийся в Италию или Северную Африку, едва ли замечал воздействие новых почв и климата, поскольку семена, орудия труда и молодых животных он брал с собой.
Эксперименты показывали, что виноград из Ливана дает совершенно разные по вкусу ягоды на склонах Везувия и на равнинах долины Роны. Сравнение и отбор почв и скота оказались неизбежными. Более того, начали использовать новые растения и животных, а также и новые методики сельского хозяйства, как составляющую часть общего смешения, описанного выше. Таким образом персы, когда они вторглись в Средиземноморье (после разгрома Лидии во время царствования Креза в 546 г. до н. э.), внедрили в Греции люцерну в 490 году до н. э. Соответственно, они научились выращивать рис после завоевания части Индии.
Сопоставление подобных результатов экспериментов и появление записей, пусть даже абстрактных и эпизодических, возможно, привело к написанию руководств для крупных землевладельцев, настольных книг «для цивилизованных земледельцев», существовавших, например, у карфагенян.
Вместе со сведениями, собиравшимися для практических целей крестьянами и лекарями, новый класс свободных от других занятий философов материалистической школы в Греции оказался вынужденным заложить основание для современной описательной ботаники, геологии и зоологии. Их труды отличаются от шумерских записей в первую очередь тем, что содержат точные описания растений, а не просто перечень названий. Во-вторых, в них описываются результаты наблюдений широкого круга образованных людей.
Греческие классификации более «научные» и в том смысле, что они больше не основываются на внешнем сходстве названий или письменных знаков, а на реальном и нередко значительном сходстве между реальными растениями, минералами или описываемыми животными. Результаты обобщены в лекциях Аристотеля, родившегося в 384 и умершего в 322 году до н. э.
Аристотель в известном смысле соединил и обобщил все философские и научные тенденции классического периода. Обладая всесторонними интересами и энциклопедическими знаниями, он преподавал теорию знания, логику, этику, политику, психологию, математику, астрономию, географию, ботанику, зоологию, анатомию, химию, физику и метеорологию.
Обширный свод трудов Аристотеля состоит из записей этих лекций, отредактированных автором или его учениками, трактатов, авторство которых, правда, некоторыми оспаривается. Как первооткрыватель формальной логики, позитивной психологии, сравнительной анатомии и систематической биологии, своими достижениями для поздней науки Аристотель совершенно уникален.
Естественно, что иногда Аристотель ошибался совершенно глупым образом, например заявляя, что небесные тела неподвижны и что Солнце вращается вокруг Земли. Или в том случае, когда отрицал сексуальность растений, принимая самопроизвольность их размножения, происхождение без какого-либо внешнего воздействия, и помещая разум в область сердца. Его несчастье (и вместе с ним наше) заключается в том, что среди эллинов и их преемников его авторитет оказался настолько огромным, что его теории иногда предпочитали фактам, полученным опытным путем.
К Средним векам система Аристотеля наряду со всеми его спонтанными выкладками фактически включилась в священный канон католической церкви. Ученые скорее обращались к нему, нежели проверяли свои наблюдения опытным путем. Церковь осудила систему Коперника как еретическую, поскольку она противоречила принятому учению Аристотеля.
Поборник олигархии и защитник рабства, Аристотель выступает как глашатай класса, из которого происходили его покровители и ученики, не всегда видя противоречия, порожденные экономикой города-государства, слишком очевидные уже в его время. (По Аристотелю, лучшие формы государства — монархия и власть аристократии, умеренная демократия («политика»), наихудшие — тирания, олигархия и охлократия. — Ред. )
Сравнивая этот период с застоем науки во время бронзового века, несмотря на вклад науки в храмы, достигнутый прогресс в Греции между 600 и 450 годами до н. э. поразителен. Более того, он связывался не с писцами и священнослужителями, находившимися на содержании богатых государств или храмов, но с конкретными личностями, жившими за счет их собственной деятельности или благодаря щедрости покровителей и учеников.
Тем не менее такая, около 500 года до н. э., прекрасная попытка чистой теоретической деятельности вовсе несравнима с эффективностью современной, после 1600 года н. э., теории. Однако греческая наука находила воплощение в технических изобретениях, которые не только обогащали жизнь человека и гарантировали работоспособную истинную теорию, но также обеспечивали инструментарий для новых открытий.
И напротив, именно в областях сельского хозяйства и военной инженерии натурфилософия стала необычайно расходиться с практической жизнью по мере того, как греческие города богатели, богатство концентрировалось и количество рабов увеличивалось.
Состоятельные владельцы рабов и землевладельцы, привечавшие на своих пирах натурфилософов, зависевших от своих покровителей (владельцев рабов и землевладельцев), не хотели использовать изобретения, облегчавшие физический труд, поскольку такие люди презирали ремесленников как деградирующих (banausic ) и рабски зависимых.
Преследование абстрактного знания ради самого знания, или «очищение духа» (катарсис) по Аристотелю, стало утешением для богатых рабовладельцев, освобожденных своими рабами от всякой потребности самовыражаться продуктивно. Однако и эти люди соперничали между собой, управляли государством подчас нечистоплотными способами в афинском собрании или, в равной степени, через жестоких тиранов в других городах.
Затем отдельные купцы, местные жители одного из нескольких соперничавших государств, стали сомневаться и теперь вовсе не стремились делиться своими географическими и астрономическими наблюдениями с каким-либо космополитическим ученым, которые тот мог передать их врагам и соперникам.
Более того, рабство делало настоящую науку и, как следствие, научную историю невозможными. Чтобы подтвердить создание института, Аристотелю пришлось выдвинуть доктрину «естественного раба». Фактически это означало, что человек любой расы, кроме грека, находил свое высшее предназначение в том, чтобы служить дружелюбному греку с помощью интеллекта. А ведь это были создавшие цивилизацию семиты (автор заблуждается — ни шумеры, ни эламиты, ни древнейшее население Палестины и Сирии, а также правящая верхушка Древнего царства Египта семитами не были. Семиты пришли сюда из соседних пустынь позже, восприняв уже созданное. — Ред. ) и египтяне, а также кельты, германцы, евреи и другие продолжившие их дело. (Греков, италиков и иранцев надо было упомянуть в первую очередь. — Ред. )
Наконец, Фаррингтон оспаривал, что свобода мысли и учения преднамеренно ограничивались в интересах класса собственников и связались с их влиянием в государстве. Очевидно, что критика натурфилософов порождала нападки на религиозные и сверхъестественные устои установленного порядка.
Сказанное допускалось, пока экономическая система расширялась так, что происходил неизбежный рост богатства при неравномерном его распределении. Все же после 450 года до н. э. рынок больше не расширялся прежним образом, доходы от ростовщичества и владения рабами с одной стороны, разорение мелких крестьян-землевладельцев в ходе войн и переполненность рынка труда — с другой обнажили контраст между богатыми и бедными. В нескольких городах случились беспорядки. В IV веке до н. э. требования о списании долгов и переделе земли стали распространенными и постоянными.
При сложившихся обстоятельствах философы права признали значение суеверий для поддержки существующего порядка. Платон откровенно советует обучать горожан «благородной лжи». Позже Полибий хвалил римскую аристократию за то, что она успешно это проделывала. «Основание римского величия, — заявлял он, — суеверие». Оно вводилось в каждый аспект их частной и общественной жизни вместе с любой уловкой, чтобы поразить воображение.
Ведь большинство населения любого государства остается колеблющимся, склонным к безнравственным желаниям, неконтролируемому гневу и сильным страстям. Поэтому и следует поддерживать в них страх, путем различных симулякров. Отсюда преднамеренное решение, чтобы внедрять в массы представления о боге и загробной жизни.
Фактически Фаррингтон осуждает Анаксагора за «нечистоту помыслов», а затем и Сократа, «совращающего молодежь», приводя конкретные примеры неприятия критики или чужой точки зрения.
В любом случае развитие классической греческой науки фактически было ограничено особыми социальными и экономическими условиями классического полиса. Те же самые ограничения, возможно, повлияли и на классическое искусство.
На протяжении бронзового века закрепились обычаи, установившиеся как каноны в 3-м тысячелетии до н. э., вводились лишь некоторые технические процессы и обновлялись только отдельные стили. Даже в железном веке восточные древние освященные традиции прошлого доминировали над вкусами потребителей, как и прежде происходивших в основном из тех же социальных классов, хотя и из различных народов.
Отказавшись после 700 года до н. э. от жестких варварских стилей «геометрического века», греки начали подражать образцам восточного искусства так же успешно, как финикийцы проделали это во 2-м тысячелетии до н. э. Прежде всего они стремились сохранить равновесие и ограничить ярко выраженный геометрический стиль. Когда классическая экономика расширилась, старые условности сломали, и вместе с расширением рынка производители стали подстраиваться под соответствующих покупателей.
Скульптор и художник больше не зависели от покровительства объединения жрецов или дворов деспотов. Их самые доходные и почетные обязанности, следовательно, никак не связывались с изготовлением идолов по образцам, одобренным священной традицией, санкционировавшейся священным образом и потому, как утверждалось, магически действенной.
Изображения «божественных правителей», продолжавших магическую функцию, теперь не являлись стандартами для изображения форм человека. Города или отдельные личности уполномочивали скульпторов, чтобы те высекали статуи атлетов и воинов или умерших родственников. И ни одно из этих изображений не претендовало на сходство с божеством, равно как и сами статуи больше не считались магическими по своему воздействию. Таким образом, они освобождались от следования традициям и изображали то, что видели. Кстати, постоянные спортивные состязания предоставляли им возможность видеть человека обнаженным, что считалось вовсе не принятым на Востоке.
Так греческие художники, возможно, оказались первыми, после безымянных мастеров, трудившихся в доарийской Индии, представившими человеческие фигуры в реалистической манере. Им дозволялось даже подобным образом изображать богов. Так к У веку до н. э. греки учредили каноны красоты в изображении человека, ему следуют и сегодня.
Архитекторы также, переводя в прекрасный мрамор своей страны деревянные постройки их варварских предков, весьма вероятно, вдохновлялись египетскими и азиатскими образцами. Вместе с тем они создали архитектурные формы, которые, если их копируют в мрачный камень под серым северным небом, производят мрачное впечатление, но при средиземноморском солнечном освещении являются предметом невыразимой красоты, даже когда лежат в руинах.
Точно так же и в литературе такие же эпосы, рассказывающие о военных подвигах богов и правителей, создавались и при азиатских и египетских дворах, такие же мистерии проводились в храмах бронзового века. Варварские предки индоевропейцев создавали песнопения в метрической форме.
Для услаждения ионийских аристократов и богачей «Гомеры» железного века создали произведения не только в эпической форме, распевавшиеся в виде баллад при микенских дворах героев, но и виде сказаний, в которых не только описывались происшествия и события, но и раскрывались характеры людей.
Хоральную оду, сопровождавшуюся музыкой и танцами, сотворили для сословия тиранов, нажившихся на торговле в VI веке до н. э. Наконец, для горожан демократических полисов хоральные оды и декламация эпоса соединились с общественным представлением в виде драмы, не обязательно с сюжетом, подобным библейскому. Литературные традиции, созданные греками, стали образцами не только для поздних европейцев, но также для иранцев, арабов и, возможно, индийцев.
Самый оригинальный созидательный период греческого искусства закончился до 400 года до н. э. Упадок начался как раз тогда, когда замедлилась экономическая экспансия, общий уровень богатства стал уменьшаться, реальные доходы падать, хотя личные состояния были даже большими, чем когда-либо, и количество рабов по отношению к общему населению увеличилось.
Сегодня для нас греческая скульптура представлена не только статуями богов, высеченными самыми известными мастерами (в большинстве они утрачены, имеются римские копии), но и надгробными памятниками и плитами с похожими произведениями, выполненными не столь искусными мастерами для своих покровителей, обладавших более умеренными средствами.
Греческая живопись известна не прославленными изображениями картин художников в храмах и общественных зданиях, они утрачены, но благодаря рисункам на вазах, изготавливавшихся в массовом порядке для общественного потребления ремесленниками, редко являвшимися полноправными гражданами, а иногда и рабами. После 500 года до н. э. по мере того, как росло количество рабов, социальный и экономический статус подобных художников уменьшался, как и других ремесленников. В IV веке до н. э. Аристотель упоминает о профессии музыканта (исполнителя на флейте) как о совершенно исчезающей профессии.
Противоречия в политической и экономической структурах греческого полиса полностью проявились после 400 года до н. э. «Социальная и экономическая жизнь, — как замечает Ростовцев, — характеризуется двумя доминирующими чертами — переходом большей части населения на положение пролетариата и тесной связью данного процесса с безработицей и нарастающим недостатком продовольствия».
Многие мелкие земледельцы теряли свои земельные участки из-за продолжительной военной службы в постоянных войнах, фактического разрушения хозяйств вражескими армиями и из-за долгов.
Сходные процессы происходили и в производстве. Мелкие ремесленники никак не могли соперничать с крупными мастерскими, где трудились рабы. Внутренний рынок для сбыта ремесленных изделий отличался противоречивостью, ведь ростовщичество и рабовладение концентрировали богатство у немногих.
Внешний рынок также не отличался однородностью, отмечавшейся в бронзовом веке, когда на экспорт шли больше предметы роскоши, но не предметы массового потребления. Не только в Италии, но также в греческих колониях, расположенных на берегах Черного моря, местные гончары, явно замененные при первой возможности ремесленниками-эмигрантами, начали успешно имитировать для местного рынка вазы, которые до этого поставлялись из Афин.
Перемещение керамического производства всего лишь обозначает то, что происходило в других областях. Конечно, уменьшение экспорта делало необычайно сложным покрытие расходов ввозимого продовольствия, такого как пшеница с Черного моря.
Поскольку в IV веке до н. э. не оказалось рынков сбыта для увеличившегося сельского населения, его представители стали продавать себя в качестве наемников царям Персидской империи Ахеменидов или «варварам», занимавшимся пиратством и грабежами. Так, некий претендент на персидский трон без труда нанял 10 тысяч греческих наемников. (Кир Младший нанял 13 тысяч греческих наемников, но после битвы при Кунаксе (401 до н. э.), где он потерпел поражение и был убит, 10 тысяч оставшихся в живых греков, отбив атаки врага, совершили знаменитый поход из Месопотамии к Черному морю, описанный Ксенофонтом (одним из их вождей). — Ред. ) Тем временем пираты становились наглее и многочисленнее, усугубляя нараставшее зло (увеличивая поступление рабов).
Неудивительно, что яростная социальная борьба приобрела в большинстве городов эпидемический характер. Таковыми явились, с одной стороны, последствия экономических противоречий, отмеченных выше. С другой — проявлялась ограниченность городов-государств раздробленной Греции, каждый такой полис с маниакальным упорством претендовал на самостоятельность.
Все греки действительно осознавали свои общие эллинские корни. Они говорили на диалектах общего языка, едва ли достаточно разнообразного, чтобы они не могли понять друг друга. Все чтили общий пантеон олимпийских богов, несмотря на существовавшие местные различия в культах.
Греки даже участвовали в общих эллинских праздниках, таких как Олимпийские игры. Фактически большинство эллинских городов-полисов объединяли свои силы, чтобы противостоять внешней агрессии, например Ирана и Карфагена. Хотя даже в старой Греции были полисы, поддержавшие Дария и Ксеркса. Тем не менее каждый полис практически постоянно сражался со своими соседями. Сначала чтобы осуществить идею самодостаточности, отобрав у других людей землю. Позже — стремясь добиться политической или торговой гегемонии.
Без сомнения, страстная привязанность к своему полису стала важным мотивом для моральной жертвенности, в которой не нуждались варварские племена и которую не смогло пробудить восточное государство. Такой патриотизм вдохновлял граждан проявлять мужество и храбрость, создавать поразительные образцы искусства и поощрял благородную щедрость.
Практически же раздробленность расточала живую силу Греции, растрачивала ее богатство, приводила греков на невольничий рынок, снижала статус свободного ремесленника и в конце концов лишила полисы автономности (после потери Грецией свободы). Местный патриотизм фактически покончил с этическим идеалом классических моральных философов, каковыми являлись Платон и Аристотель. Он не смог обеспечить греческое общество идеологией, адекватной вызовам времени.