Я "закончил" учебку по ремонту самоходных артиллерийских установок.

Установки в гвардейском полку, в который прибыл, наличествовали. Но тут момент: полк оказался кадрированным.

Отслуживший сразу поймет, что служба моя оказалась сладкий пряник и пионерский лагерь в одном флаконе. Гражданским штафиркам объясняю. Это такая военная доктрина у СССР была: нахуя городить танковые заводы, если на следующий день после начала войны их расхуярят стратегические бонбардировщики злых пендосов, против которых нет методов, как сейчас нет методов против Хаймарсов? Гораздо проще за полсотни лет до войны клепать танчики и аккуратно расставлять вдоль границ в чистом поле. К танчикам приклепать бэтры, пушки и прочую ебалду. Пусть тоже стоят в чистом поле. Заебутся хуярить из бомберов!

Чтоб весь этот металлолом не распиздили проходящие мимо колхозники, МО СССР выделяло пучок бойцов для охраны. Пучок бойцов назывался кадрированый полк. Мой полк оказался таким, кадрированным, и пучок состоял из сотни призывных рыл и полутора сотен офицерских (в народе – шакальих). Бойцов хватало аккурат на караульную службу согласно устава и дневальными по всякой разной хуете. Шакалы пребывали в неге. Если кто не в курсе, шакалы – это офицеры и прапорщики, дожидавшиеся часа икс, когда наступит война и в полк доставят мобилизованных. Мобиков переоденут в военную форму и отправят на фронт, где шакалы будут ими командовать, то есть превратятся в натуральных командиров!

За тем, как ржавели 9 самоходок моего полка, наблюдали пять шакалов и три бойца, один из которых дембель, которого я должен был заменить. И второй момент: из трех чурок, привезенных бухим капитаном, две (я и Талгат) оказались самоходчиками, а третья – связистом согласно записи в военном билете. Роты связи в полку не было по штату. Связиста тут же перевели в командиры танка, какая разница в какой ебалде чурка кнопки нажимает? Меня отправили в службу РАВ, то есть службу ракетно-артиллерийского вооружения, если кто не знает. Талгат, братуха из Волгограда, пошел служить натуральным самоходчиком, потому что закончил учебку, где готовили натуральных командиров самоходок.

Ну, как служить самоходчиком? Дембель, упомянутый выше, числился командиром самоходки на бумаге, по факту служил свинарем на полковом свинарнике. Талгат его заменил, отправился к свиньям. С тех пор братуху не видел.

Что могу сказать? Свезло. Свинарником оказалась бывшая немецкая свиноферма. Талгат тусовался в коттедже хозяев фермы, свиньи шарахались по остальной территории. Издалека были похожи на гончих собак, только нос пятачком сдавал их.

Отвлекся. Дележ чурок закончился, началось ожидание славян. Славянами оказались – молдаванин, русский из Казахстана и белорус. И это все. Для нашего полка других славянских призывников во всем Советском Союзе не наскребли.

Павсаний был сын Клеомврота, из царского рода Агидов. По смерти своего отца в 479 году, он был регентом в Спарте, в качестве опекуна малолетнего Плистарха, Леонидова сына. Клесмврот же был младший брат Леонида. Павсаний был умный и способный человек, отличавшийся высокими стремлениями. Еще в том самом году, когда он принял регентство, ему представился удобный случай заслужить громкую известность. Он получил главное начальство над спартанским войском, посланным против Мардония, и над всеми военными силами греков, выставленными тогда против персов.

Мардоний после известия о выступлении спартанцев отступил из опустошенной им Аттики в Виотию и занял позицию на север от реки Азопа. Его армия заключала в себе 300000 человек персов, мидян, саков, бактриан и индийцев и около 50000 греческого вспомогательного войска, состоявшего из македонян, фессалийцев, виотийцев, малиян, фокеян и локрян. С фронта он был прикрыт рекой Азоп, расстилавшаяся перед ним равнина давала ему место развернуть кавалерию и бесчисленные массы пехоты. Лагерь имел такое протяжение, что его невозможно было окружить укреплениями; только позади лагеря, на одной возвышенности, большой четырехугольник, с четверть мили в длину и ширину, был укреплен грудами балок, деревянными башнями и палисадами для прикрытия обоза. Там находилась также тканная золотом палатка Мардония и палатки других высших начальников. Магазины приходились в тылу, в дружественных Фивах. В этом безопасном месте, откуда во всякое время открыто было отступление на север, армия ожидала неприятеля.

Спартанцы до того медлили своим выступлением, что только в сентябре явились в Виотию.

Их армия состояла из 10000 гоплитов и около 40000 илотов, служивших пращниками и оруженосцами. К ним присоединились 20000 гоплитов из остальных городов Пелопоннеса и некоторых других государств, далее 8000 гоплитов и 800 стрелков из Афин под начальством Аристида, 600 гоплитов из Платеи и 1800 не вполне вооруженных феспийцев. В целом, не считая легких отрядов, получалась, таким образом, армия более чем в 40000 гоплитов. Павсаний расположился со всем своим войском против персидского лагеря, между Исиями и Эриерами, на склонах Киферона, где он был безопасен от нападения персидской кавалерии, а с тылу прикрыт горой.

Между греками и неприятелем расстилалась широкая равнина и протекала река Аюп.

Мардоний, видя, что эллины не намерены сходить с высот, чтобы дать сражение на равнине, выслал против них всю свою конницу под начальством Масистия, человека, пользовавшегося уважением между персами, который теперь красовался перед своими эскадронами на великолепном нисейском коне в золотой узде. Греческое войско, по причине ущелий и оврагов на склонах Киферона, разделилось на несколько отдельных отрядов. Против них персы устремились также отдельными эскадронами, осыпая их стрелами и называя женщинами. Случилось, что отряд мегарян занимал наиболее доступную позицию. Вследствие этого они были в крайне стесненном положении и послали сказать Павсанию: «В нашей позиции мы одни не в силах стоять против персидской конницы. Правда, до настоящей минуты мы стойко и мужественно держались, но теперь слишком стеснены, если вы не пошлете кого-либо на смену нам, то знайте, что мы покинем свой пост». Вместо того чтобы самому со своими спартанцами пойти на помощь, Павсаний послал спросить у всех частей, кто из них готов идти на смену мегарян. Аристид послал от себя отборный отряд в 300 гоплитов со стрелками, под начальством Олимпиодора, Лампонова сына. Во время атаки поэскадронно персидской конницей афинского отряда была ранена в пах лошадь Масистия, мчавшаяся впереди всех.

Животное взвилось на дыбы от боли и сбросило всадника. В ту же минуту афиняне кинулись на него, схватили его лошадь и начали рубить и бить его самого. Оказалось, что на персе был золотой панцирь, а сверху он носил пурпурную одежду; панцирь выдерживал удар копий, так что с ним ничего нельзя было сделать, пока один афинянин не ударил его концом копья в глаз и таким образом не порешил с ним. Персы сначала не заметили несчастья, которое постигло их предводителя; но лишь только они узнали, что он пал, вся конница бросилась вперед и начала горячую борьбу за его труп. Афинское войско выдерживало нападение, пока к нему на помощь не подоспел соседний эллинский отряд и персы были отброшены с большой потерей. Они возвратились в лагерь без своего предводителя, между тем как афиняне на колеснице возили между греческими отрядами труп Масистия. Гоплиты выходили везде из рядов, чтобы видеть Масистия, потому что труп по своей величине и красоте заслуживал того, чтобы посмотреть на него. Конница и все персидское войско оплакивали смерть Масистия со всеми азиатскими эксцентричностями: все остригли себе волосы, остригли своих лошадей и вьючный скот и подняли ужасающий плач и вопль, доносившийся до лагеря греков.

Удачное дело со страшной персидской конницей ободрило греков, так что они отважились занять более смелое положение. Так как вблизи позиции, занимаемой греками до сих пор, не было достаточного для всего войска количества воды, то они и двинулись на запад, к развалинам Платеи, где находился обильный источник Гаргафия. Армия расположилась так, что фронт был обращен уже не на север, а на восток; правое крыло, где стояли спартанцы, заняло безопасную позицию на отлогости Киферона, недалеко от источников Гаргафии; афиняне расположились на левом крыле в самой равнине, вблизи неприятельского лагеря. В середине между обоими крыльями поместился остальной пелопоннесский контингент, против мидян, бактриан, индийцев и саков. Против спартанцев были персы, против афинян находились греки, подчинившиеся персидскому владычеству. Обе армии оставались спокойными в течение 10 дней, потому что гадатель Тизамен по внутренностям животных предсказал победу Павсанию, если он не будет нападать, а будет только защищаться; то же самое, как говорят, сказано было и Мардонию. Но Мардоний наконец потерял терпение и решился покончить дело, хотя на военном совете Артабаз, важнейшее лицо в армии после Мардония, и говорил против сражения. Он советовал лучше победить греков золотом, чем оружием.

В ночь после военного совета персов, когда в обоих лагерях было все спокойно, у афинских форпостов явился всадник и изъявил желание говорить со стратигами. Когда они вышли, всадник сказал: «Афиняне! Мардоний, несмотря на неблагоприятные жертвенные предзнаменования, решился сделать на вас нападение. Поэтому будьте готовы. Если же он отложит нападение, вы спокойно ждите здесь конца, потому что персы имеют жизненных припасов лишь на несколько дней.

Когда сражение окончится в вашу пользу, вспомните мою дружбу и то, что я из усердия к грекам отважился на такой риск, дабы неприятель не напал на вас нечаянно. Я – царь Македонский Александр». После этих слов всадник возвратился в лагерь персов, так как он поневоле был их подданным. Аристид тотчас же отправился в палатку Павсания и сообщил ему известие, принесенное Александром. Были созваны остальные предводители, и войску отдано приказание приготовиться на следующий день к бою.

Павсаний опасался борьбы со стоявшими против него персами и предложил Аристиду, нимало не заботясь о чести спартанцев, занять вместо него правое крыло, на том основании, что афиняне в предшествовавших битвах уже имели дело с персами. Сам же он хотел стать на левом крыле, против греческих изменников. Аристид охотно согласился на это и обменялся с Павсанием позициями. Но Мардоний, заметив перемену, также изменил расположение армии, так что персы опять были против спартанцев. Павсаний не постыдился еще раз сделать перемену и возвратился еще раз на свое прежнее место. Мардоний последовал его примеру и снова занял прежнюю позицию. Чтобы, насмеяться над Павсанием и вызвать его к нападению, он послал к нему герольда, который говорил: «Лакедемоняне! Здешние жители говорят, что вы самые храбрые люди; они с удивлением рассказывают, что вы никогда не бегаете от сражения, не оставляете своей позиции, но побеждаете или умираете, стоя на одном месте. Все это, однако, оказывается неправда, потому что прежде еще чем мы сошлись, вы уже бежите и покидаете свою позицию, посылаете вперед афинян, а сами становитесь против наших рабов. Так никогда не делают храбрые люди. Мы думали, что вы пошлете к нам герольда и потребуете, чтобы мы одни с вами сражались, а вы, оказывается, прячетесь. Но если вы первые не сделали этого предложение, то мы теперь делаем его вам. Почему бы нам не устроить так, чтобы мы одни сразились друг с другом в равном числе – вы вместо прочих эллинов, так как вы считаетесь храбрейшими между ними, а мы, персы, вместо иноплеменников, входящих в наше войско? Кто из нас одержит верх, тот будет считаться победителем всего войска». Не получив ответа на свой вызов, Мардоний послал свою конницу атаковать греков и распорядился зарытием источника Гаргафии, не встретив ни малейшего сопротивления со стороны Павсания.

Еще раньше Мардоний занял проход через Киферон и отрезал Павсанию доставку жизненных припасов; уже в течение 12 дней он не подпускал к Азопу ни одного грека зачерпнуть воды; а теперь он еще засыпал источник. Греки были лишены воды и жизненных припасов и находились в отчаянном положении. Только быстрый, решительный удар мог вывести их из этого состояния, но Павсаний был слишком труслив для этого. Решено было, если только в течение дня вследствие нападения со стороны неприятеля дело не дойдет до битвы, в следующую же ночь занять новую позицию, отступив назад от персидского лагеря, ближе к Платее, и оттуда стараться снова овладеть проходом через Киферон, по которому доставлялся провиант. Выдержав в течение целого дня беспрерывные нападения персидской конницы, центр греческого войска, контингент небольших городов, с наступлением ночи быстро отступил на полмили назад в горы, под стены Платеи, и утомленный расположился па восточной стороне города, у храма Иры (Геры). Никто не хотел ночью же двинуться дальше к месту, назначенному для новой позиции. Когда Павсаний заметил, что центр отступил, даже не ожидая приказания, он и сам решился последовать за ним со своими спартанцами. Но один из подчиненных ему начальников, Амомфарет, раздраженный бесконечной медлительностью и уклончивостью Павсания, объявил, что он с своим отрядом не допустит добровольно позорить Спарту. Возник жаркий спор, во время которого Амомфарет обеими руками схватил наконец большой булыжник и положил его у ног Павсания со словами: «Этим камнем я подаю голос, что не следует бегать от врага». Павсаний не мог оставить одиноким благородный отряд Амомфарета и таким образом обречь его на погибель, и потому, когда во время самого спора пришел вестник от афинян посмотреть, ушли ли спартанцы вместе с центром, и в случае, если еще застанет их на прежнем месте, спросить, что афиняне должны делать, Павсаний велел передать Аристиду, что он останется, и хорошо было бы, если бы афиняне как можно скорее присоединились к нему. Под утро он снова раздумал и отступил в том предположении, что Амомфарет не захочет остаться один, и нисколько не заботясь о судьбе афинян, которым сам велел прийти на свою прежнюю позицию. Он пошел обходом на юг через горы до потока Молоента, ко храму Элевсинской Димитры, около полмили на восток от Платеи. Здесь присоединился к нему Амомфарет, который, покинутый всеми, действительно не хотел напрасно жертвовать своими людьми. Таким образом, греческое войско распалось на три части.

Заметив утром, что неприятель покинул свою позицию, Мардоний думал, что греки, обратившись в бегство, стараются отступить за Киферон. Поэтому он тотчас послал свою конницу отыскать и задержать неприятеля, а сам последовал за ней с пехотой. Всадники наткнулись на спартанцев у храма Элевсинской Димитры и тотчас атаковали их. Павсаний поспешил послать одного всадника к афинянам, чтобы они шли к нему на помощь, а до того времени расположил своих солдат так, что храм с его оградой и священной рощей прикрывал войско с тылу, между тем как илоты могли в безопасной позиции из рощи бросать свои пращи на неприятеля. Скоро появилась и персидская пехота под личным предводительством Мардония; битвы нельзя было избежать. Павсаний принужден был начать сражение с одними своими голодными и измученными спартанцами и Тегеатами, которые всю ночь провели в движении, и при этом начать сражение с неприятелем, значительно превосходившим его войско численностью. Пехота Мардония, поставив перед собой щиты в виде бруствера, стала осыпать спартанцев стрелами. Эти последние, стесненные до крайности, чтобы лучше укрыться от стрел неприятеля, присели за выставленными вперед щитами. Между тем за фронтом жрец убивал одно жертвенное животное за другим, но предзнаменования были все неблагоприятны.

Тогда Павсаний в горе со слезами на глазах обратился к храму Иры в Платее и с поднятыми вверх руками молился ей и другим богам, покровителям земли Платейской. «Если грекам не суждено победить, то дайте нам по крайней мере, прежде чем мы падем, совершить что-нибудь славное и на деле доказать врагу, что он вышел против людей мужественных и испытанных в бою». Пока еще Павсаний молился, тегеаты, находившиеся на левом крыле и наскучившие бездействием, поднялись и с направленными вперед копьями пошли против персидских щитов, и в это же самое время предсказатель воскликнул, что жертва стала благоприятной. Тогда двинулись и спартанцы. Преграда скоро была опрокинута и начался горячий рукопашный бой, в котором персы действовали весьма храбро. Они хватали руками копья спартанцев и ломали их; в одиночку или небольшими группами они проникали со своими короткими мечами в ряды спартанцев и старались их разрознить. Много храбрых спартанцев пало в этой свалке, в числе их также Амомфарет и Аристодим, не разделивший участи своих товарищей при Фермопилах и с этих пор влачивший в Спарте несчастную и позорную жизнь беглеца. Чтобы загладить бесчестие и покончить с ненавистной жизнью, он дрался при Платее храбрее всех и был убит, В этой резне спартанцы одержали верх вследствие превосходства их спокойной стойкости и военной ловкости над дикой и неразумной храбростью неприятеля. Персы начали отступать, а спартанцы, прикрываемые илотами с флангов и с тылу, продолжали наступать сомкнутой линией.

Чтобы остановить отступление своего войска, Мардоний послал сакских всадников в атаку против правого и левого крыла неприятеля, где крепко держались илоты, сам же со своей конной гвардией ударил на спартанцев. Но последние мужественно выдержали напор, и спартанец Аимнист так ловко пустил камень в голову Мардония, что тот мертвый упал на землю. Затем, когда персидские всадники были отброшены, спартанцы, построившись в порядок, обратились снова против неприятельской пехоты и обратили ее в беспорядочное бегство. В пылу битвы Мардоний совсем забыл о большей части пехоты и не употреблял ее в дело; теперь же и она присоединилась к бегущим.

Только Артабаз удержал свой отряд в 40000 и отступил в порядке. При первой же вести о поражении он оставил поле битвы и через Фессалию, Македонию и Фракию направился со своими голодными и изнуренными солдатами к Византии, куда прибыл благополучно. То были жалкие остатки великой армии Мардония, которые возвратились на почву Азии.

Сам Павсаний, до сражения бывший робким и нерешительным, во время битвы обнаружил большое мужество и отвагу. Он форсированным маршем преследовал бежавшего неприятеля, бросившегося через лагерь в укрепленный четырехугольник. Павсаний не задумался повести свои колонны на штурм против укреплений, но был отбит и отступил под дождем персидских стрел, потому что спартанцы, искусные в открытом поле; мало смыслили в деле штурмования укреплений.

Контингент пелопоннесцев, стоявший лагерем при Платее, у храма Иры, получив известие о сражении и успехе спартанцев, тотчас же двинулся к месту битвы, чтобы участвовать в победе. Он прошел свой путь едва ли не в час. Большая часть шла обходом по склонам гор, но мегаряне и флиасии в числе 4000 гоплитов подошли к месту битвы прямой дорогой по равнине. Тут-то виотийская конница напала на них и рассеяла; 600 человек был и изрублены, остальные бежали в горы.

Афиняне были уже на пути, чтобы занять свою новую позицию, как вдруг прискакал к ним на лошади вестник Павсания с требованием самой скорой помощи. Но лишь они тронулись, как были остановлены греками, подчинившимися персам, фессалийцами, македонянами, виотийцами и т. д.

Все они вместе в пять раз превосходили численностью афинян; несмотря на то, эти последние, нимало не медля, двинулись на них и обратили их в бегство. Только виотийцы продолжали еще некоторое время с отчаянным ожесточением драться против ненавистных им афинян, но и они, наконец, все-таки должны были уступить и направились к Фивам. Теперь афиняне поспешили за Азоп, чтобы помочь спартанцам при штурме укреплений. После непродолжительной горячей схватки афиняне взошли на стену, разрушили часть ее и пропустили в нее остальных греков. Первыми ворвались тегейцы и захватили палатку Мардония, после них афиняне и остальное войско. Произошла страшная резня. Персы потеряли всякую бодрость и не думали больше о защите; скучившись на небольшом пространстве, они окаменели от страха и ужаса. Павсаний отдал приказ не давать никому пощады.

Таким образом, из всей пехоты Мардония, за исключением ушедших под начальством Артабаза, осталось только около 3000 человек. Конница бежала с поля сражения и последовала за Артабазом.

Греки насчитывали у себя 1360 убитыми, из них 91 лакедемонянин, 52 афинянина, 16 тегейцев. В неприятельской пехоте больше других отличились персы, в коннице Саки; но сам Мардоний превзошел всех своей храбростью. Между афинянами больше других отличился Софан из Декелии; из спартанцев храбрее всех дрался беглец Аристодим, но спартанцы не дали ему никаких почестей, так как он искал смерти за свою вину. Между тремя лицами, объявленными у спартанцев храбрейшими из всех, был Амомфарет. Другой спартанец, по имени Калликрат, один из храбрейших и красивейших людей своего времени, еще до битвы был уже смертельно ранен в то время, когда Павсаний приносил жертву, а его солдаты, стоявшие под неприятельскими стрелами, прикрывались щитами.

Раненный стрелой в живот, он был вынесен из строя и умер мучительной смертью. Умирая, он говорил: «Меня тревожит не то, что я умираю за Элладу, а то, что моим рукам не было дела, достойного меня; ведь я так сильно этого желал».

Когда сражение было уже кончено, пришли наконец мантинеяне, позже других выступившие из дому и не имевшие возможности перейти через Киферон. Огорченные тем, что пришли слишком поздно, они, чтобы делать все-таки что-нибудь, хотели было преследовать Артабаза. Но Павсаний не допустил этого. Тогда они возвратились восвояси и изгнали из отечества своего предводителя. То же самое сделали элеяне, которые еще позже мантинеян явились в армию.

После сражения один знатный эгинет, по имени Лампон, явился к Павсанию с недостойным предложением. Он говорил: «Сын Клеомврота! Ты совершил сверхъестественное дело – так оно велико и так прекрасно; бог дал тебе спасти Элладу и приобрести славу большую, чем кому-нибудь из эллинов, нам известных. Сделай же теперь и остальное, дабы слава твоя приумножилась и чтобы на будущее время иностранец боялся допустить злодейство против эллинов! Когда Леонид пал при Фермопилах, Мардоний и Ксеркс отрезали ему голову, а труп его распяли на кресте. Повесив теперь на крест Мардония, ты отмстишь за своего дядю и заслужишь великую похвалу от спартанцев и всех греков». Так говорил Лампон в надежде получить благодарность. На это Павсаний отвечал: «Друг мой, я ценю твое расположение ко мне и твою мудрость; но, во всяком случае, ты – на ложной дороге. Превознесши меня, мое отечество и мои дела, ты хочешь повергнуть меня в прах, советуя мне предать бесчестию труп и говоря, что от этого увеличится моя слава. Варварам это прилично, но никак не греку, и даже в варварах мы порицаем это. Леонид, за которого я должен мстить, уже вполне отмщен множеством убитых здесь; он уже достаточно почтен вместе со своими товарищами, павшими при Фермопилах. Ты же в другой раз не приходи ко мне с таким предложением и советом и будь рад, что безнаказанно ушел теперь».

Теперь, когда греки одержали такую большую победу, опасный раздор грозил снова разразиться на самом же поле битвы. Именно спартанцы заявили претензию на приз за храбрость и на сооружение в честь их победного трофея. Против этого восстали афиняне, еще не забывшие пристрастного решения подобного же дела в прошлом году на Исеме, и помня то, что спартанцы уже два раза оставляли их землю на произвол судьбы. Афиняне потребовали приз за храбрость себе. Они в начале дела с персами, при первом столкновении с Масистием, одержали верх, они же и под конец решили дело при штурме укреплений, и во все время, пока стояли против неприятеля у Платеи, обнаруживали большое мужество и решительность. Было несомненно, что афиняне своим стойким, честным поведением способствовали победе при Платее – и им следовал приз. Чтобы прекратить ссору, стратиг Мегарский сделал предложение, чтобы не выдавать приза ни спартанцам, ни афинянам, к чему стратиг Коринфский, Клеокрит присовокупил, что он должен быть присужден платейцам.

Аристид упросил и убедил своих сослуживцев по армии, Леократа и Миронида, уступить и объявить себя за предложение Клеокрита. К этому присоединились Павсаний и другие стратиги, и платейцы получили приз. Да и действительно они заслужили его: они всегда со смелой решимостью стояли за святое дело свободы; при Марафоне, Саламине и теперь у Платеи они мужественно дрались и подвергали свой город и свою страну мщению разъяренного неприятеля.

Платейцам было выделено из добычи 80 талантов, на которые они восстановили у себя и украсили храм Афины. Трофеи же воздвигнуты были и спартанцами, и афинянами, каждыми отдельно для себя. На вопрос о благодарственной жертве Пифийский оракул повелел воздвигнуть алтарь Зевсу-освободителю, но не приносить жертвы, пока оскверненный варварами огонь не будет потушен в стране и не будет повсюду возжено чистое пламя с общего очага в Дельфах. Стратиги начали обходить по домам и принуждали каждого, у кого был огонь, потушить его. Некто платеец Эвхид обещал в возможно короткое время сходить за огнем и поспешил в Дельфы. Очистившись там и окропленный святой водой, он возложил на голову лавровый венок, взял огонь с жертвенника, бегом пустился назад в Платею и пришел туда до захода солнца; таким образом, в один день он сделал 1000 стадий (25 миль). Но лишь только он успел приветствовать своих сограждан и отдать им огонь, как упал на землю и несколько минут спустя умер. Платейцы погребли его в храме Славной Артемиды.

С этим огнем на следующий день на торговой площади, лежащей в развалинах Платеи, перед всем войском и всеми платейцами Павсаний принес благодарственную жертву Зевсу-освободителю. Затем он от имени всех союзников торжественно объявил платейцам, что их город с его округом, как местославной победы, будет на все времена священной и неприкосновенной землей, нападение на которую будет считаться нарушением общего мира, а защита его – религиозной обязанностью всех греков. Вследствие этого объявления область платейцев была обеспечена от нападений враждебных им соседей, фиванцев и других виотийцев. Вторгнись теперь персидское войско снова в Витию, военные силы пелопоннесцев не могли уже более держаться за перешейком, они обязаны были идти в Витию для прикрытия Платеи. Это было выгодно для Афин, которые, кроме того, вследствие неприкосновенности виатейской земли, приобретали оплот против Виотии. Аристид главным образом и содействовал проведению такого решения между союзниками.

Платея сохранила полную независимость и опять отстроилась заново. У ворот города был заложен храм Зевсу освободителю (Зевс-Эдевфериос), у алтаря которого через каждые пять лет совершался великий благодарственный и победный праздник с торжественными военными играми, к чему прибывали нарочные посольства от греческих государств. Этот праздник носил название эдевферий, т. е. праздник свободы. Ежегодно же он совершался в малых размерах одними платейцами с поминовением убитых в сражении и перед воротами города погребенных борцов за свободу. Плутарх описывает его следующим образом. «В назначенный день платейцы совершали торжественную процессию. Рано утром трубач открывал ее военной мелодией. Впереди шли колесницы, наполненные миртовыми ветвями и венками, и черный телец; затем свободные юноши (так как при этом торжестве ничто не должно было исполняться рабами: ибо люди, в память которых оно совершалось, умерли за свободу) несли в кружках жертвенные дары из вина и молока, а также чаши с маслом и благовонными веществами. Наконец шел верховный представитель города Платеи, который в обыкновенное время не прикасался к оружию и не носил другой одежды, кроме белой; он шел теперь, одетый в пурпуровую мантию с кружкой в руке, взятой из государственного архива, и с мечом на боку. В таком виде он проходил через город к могилам. Там он черпал воды из источника, собственноручно мыл надгробные памятники, возливал на них елей, потом с молитвой к подземным богам, Зевсу и Ерму, закалывал тельца на костре, устроенном над какой-либо из могил, и наконец, приглашал храбрых мужей, павших за Элладу, пировать и упиваться кровью. Затем он наполнял стакан вина и, выливая его в виде жертвы, говорил: «Пью, обращаясь к вам, герои, умершие за свободу Греции». Этот обычай соблюдался еще во времена Плутарха.

Добыча, захваченная при Платее, была чрезвычайно велика. Павсаний приказал объявить, чтобы никто не прикасался к добыче, и велел илотам собрать все сокровища в одно место. Илоты рассеялись по лагерю; тут они нашли палатки, тканные золотом и серебром, вызолоченные и посеребренные кровати, золотые стаканы, чаши и другие сосуды для питья; нашли также мешки на телегах с золотыми и серебряными котлами; с убитых сняты были запястья и шейные цепочки, золотые панцири и золотые сабли. Кроме того, в лагере захвачено было множество верблюдов и вьючных животных, женщин и девушек, пекарей и поваров, взятых персами в поход. Павсаний овладел в свою пользу златотканой палаткой Мардония. Рассказывают, что, увидев эту богатую походную обстановку Мардония, заключавшуюся в золоте, серебре и разноцветных коврах, Павсаний приказал поварам и пекарям приготовить для него стол, как они делали это для Мардония. Когда все было исполнено, как приказано, и Павсаний увидел золотые и серебряные столы и пышные приготовления к обеду, он изумился всему этому великолепию и для шутки велел своему слуге изготовить спартанский обед. И так как между тем и другим столом была громадная разница, то Павсаний много смеялся и пригласил всех греческих предводителей. Когда они собрались, он показал им приготовление к тому и другому столу и сказал: «Эллины, я пригласил вас для того, чтобы доказать вам глупость мидянина, который, имея такой богатый стол, пришел сюда отнять у нас наш бедный». При разделе добычи прежде всего отложена была десятая часть богам, вторую десятую получил Павсаний, как главнокомандующий; затем он выдал 80 талантов платейцам в виде приза за победу, остаток был распределен по отдельным отрядам. Тегейцы получили искусно сделанные медные ясли, которые они захватили в палатках Мардония, афиняне – стул и саблю Мардония; то и другое вместе, с золотым панцирем Масистия они пожертвовали в Эрехтион в акрополе. Десятая часть, назначенная богам, была посвящена Зевсу Олимпийскому, Аполлону Дельфийскому и Посидону Исемийскому. На долю Олимпийского Зевса пришлась медная статуя в 10 аршин вышины, Посидон получил статую в один аршин, Аполлону достался золотой треножник, стоявший на медной змее. Павсаний велел вырезать на нем следующую, сочинённую Симонидом, надпись:

Поразивши мидян, Павсаний, предводитель греков, Посвятил этот трофей Фебу.

Но спартанцы, раздраженные такой надменностью, приказали эту надпись тотчас же изгладить и обозначить на треножнике названия всех городов, принимавших участие в победе персов и посвятивших этот подарок. Вместо вышеприведенного двустишия на треножнике была сделана надпись:

Этот треножник посвятили спасители обширной Эллады, После того как они защитили свои города от рабского ига.

Алтарь, воздвигнутый в Платее Зевсу-освободителю, имел следующую надпись, составленную Симонидом:

Мощной силой в борьбе Арея эллины, Верные законам мужества, Прогнали толпы персов и, благодарные, Воздвигли Зевсу-освободителю общий для всей Эллады алтарь.

Сражение при Платее было 26 сентября 479 года. На одиннадцатый день после этого союзное войско двинулось против Фив, чтобы добиться выдачи персидских единомышленников и по преимуществу, чтобы наказать обоих предводителей этой партии, Тимигенида и Аттагина. Так как в выдаче их было отказано, то греки осадили город и опустошили страну. На двадцатый день осады Тимигенид сделал фиванцам предложение подкупить Павсания деньгами из общественной казны.

Если же это будет отвергнуто, то он и остальные предводители персидской партии изъявляли готовность явиться на суд и сами защищать себя. Деньги не были приняты, и вследствие этого фиванцы вступили с Павсанием в сделку о выдаче предводителей партии. Аттагин между тем во время переговоров успел уехать из города; но его сыновья вместе с Тимигенидом и всеми теми, кто особенно усердно хлопотали в пользу персов, были выданы Павсанию. Он освободил сыновей Аттагина, так как они не принимали никакого участия в измене своего отца, а остальных, по распущении союзного войска, отвел в Коринф, предоставляя им защищать себя перед союзными депутатами. Их всех объявили государственными изменниками.

Битва при Платее – сражение самое важное в течение персидских войн и наиболее богатое последствиями. При Марафоне и Саламине могущество персов было уже потрясено, персидские войска потеряли бодрость; при Платее же греки совершенно уничтожили неприятельское войско, так что с этих пор ни одной азиатской армии не могло прийти в голову нападать на Грецию; теперь скорее греки стали наступать на персов. Блестящей победой Павсаний обязан не столько своим стратегическим способностям, сколько испытанному мужеству и ловкости своих солдат. Однако он почему-то вздумал считать победу своим делом, как мы видели это из надписи на посвященном в Дельфы треножнике. Его слава и богатство, приобретенное им из добычи, далеко выходившее за пределы спартанской нормы, сделали его гордым и надменным и разожгли в нем врожденные властолюбивые наклонности, которые и привели его на путь измены и, наконец – погибели.

Изменнические планы окончательно созрели в нем в то время, когда он в 476 году во главе победоносного афинского флота прошел греческое море, взял большую часть Кипра и завоевал Византию. Он рассчитывал при помощи персов подчинить своей власти ни больше, ни меньше как всю Грецию. При взятии Византии в его руки попали многие приближенные и родственники персидского царя. Без ведома союзников он отправил их к царю с эретрийцем Гонгилом, изменнически предавшим свой город персам и в награду за это получившим во владение многие города в Азии. Союзникам же было объявлено, что пленные бежали. Гонгилу в то же время вручено было к царю письмо следующего содержания:

«Я, Павсаний, полководец Спарты, чтобы доказать тебе свое расположение, возвращаю тебе этих военнопленных и готов, если тебе будет угодно, жениться на твоей дочери и подчинить твоей власти Спарту и остальную Элладу. Полагаю, что с твоей помощью этого можно достигнуть. Если ты примешь это предложение, вышли мне на берег верного человека, через которого мы могли бы условиться об остальном». Ксеркс с радостью принял письмо Павсания и с готовностью присоединился к его планам. Вследствие этого Артабаз, тот самый Артабаз, который удерживал Мардония от битвы при Платее и советовал побеждать греков греками, т. е. действовать подкупом, был послан сатрапом в Мисию к берегам моря и уполномочен вести с Павсанием переговоры о подчинении Эллады. Царь вручил ему и ответ Павсанию с поручением с возможной скоростью доставить его по назначению. Письмо было следующего содержания: «Царь Ксеркс к Павсанию: Расположение, которое ты выказал мне, доставив в безопасности людей, взятых тобой в Византии, навсегда останется памятным в моем доме. Я принимаю также твое предложение. День и ночь неукоснительно старайся о том, что ты мне обещал. Ни в золоте и серебре, ни в войске ты не будешь иметь недостатка, коль скоро это потребуется. Переговори теперь о нашем общем деле, как его устроить лучше и удобнее для нас обоих, с Артабазом, человеком правдивым, которого я и посылаю к тебе».

Уже последние удачи совершенно вскружили голову Павсания, а получение этого письма окончательно затмило его рассудок. Он уже воображал себя у цели своих надежд и вздумал разыгрывать роль персидского сатрапа Он окружил себя персидским великолепием, роскошничал на азиатский манер, носил одежду сатрапа и во время объезда по Фракии был сопровождаем стражей из египтян и мидян. С подчиненными он обращался как азиатский тиран. В рассказе об Аристиде мы видели, что это надменное обращение с союзниками имело следствием отделение их, что ионийцы со своими кораблями присоединились к афинянам и эти последние достигли таким образом, гегемонии на море. Когда спартанцы узнали о поведении Павсания и о переменах во флоте, они отозвали его в Спарту и потребовали к ответу. Хитростью и подкупом ему удалось подорвать доказательства своих обвинителей; после долгих расследований он был оправдан по обвинению в государственной измене, но не мог добиться восстановления в должности и возвращения и Византию. Тогда он без всякого официального назначения, как частный человек, отправился туда на ирмионском корабле, навербовал во Фракии войско и укрепился с ним в Византии, без сомнения, имея в виду передать ее персам. Но афиняне предупредили его, силой вытеснили его из города и таким образом удержали укрепления за греками.

Теперь Павсаний отправился в Троаду и из Кодон и продолжал свои переговоры с персами.

Его пребывание Азии усилило подозрение, которое уже с давних пор жало на нем; Спарта снова призвала его. Он возвратился, вероятно, в надежде, что ему удастся опровергнуть обвинения при помощи персидского золота. Когда он яви его тотчас же арестовали; но он вскоре опять получил свободу, объявив себя готовым защищаться перед судом против всякого обвинения. Между тем как следствие о нем длилось целые месяцы, он и в самой Спарте продолжил заниматься своими планами. Он поддерживал переписку с Артабазом и попробовал даже привлечь на свою сторону илотов, чтобы при помощи их низвергнуть эфоров и основать в Спарте неограниченную монархию. Некоторые из илотов, объявив кому следовало, что Павсаний обещал им свободу и гражданские права, если они примут участие в восстании и перевороте, который он измышлял; но их показаниям не дали никакой веры и не находили достаточного основания принять чрезвычайные меры против человека из царского рода. В этом случае руководились теми основаниями, что без несомненных доказательств нельзя было торопливо предпринять относительно спартанца что-либо такое, чего нельзя было бы исправить.

Наконец-таки изменник сам попал в сети. Доставщики писем Павсания, по его просьбе, были, каждый раз умерщвляемы Артабазом, дабы кто-нибудь из них не выдал его. И вот когда Павсанию однажды нужно было послать письмо, он выбрал для этого юношу, бывшего его любимцем и доверенным лицом; у последнего родилось подозрение насчет того, что бы это значило, что, как ему было известно, ни один из таких посланцев не возвращался, и он открыл вверенное ему письмо. Действительно, в конце письма находилось требование убить подателя. Это побудило юношу передать письмо эфорам, вследствие чего они и решились приняться за Павсания. наперед они хотели собственными ушами услышать признание самого Павсания. По предварительному согласию молодой человек удалился на Тенар, как бы ища убежища, и там возле храма Посидона поставил себе паку, разделенную надвое перегородкой. В одном из отделений спряталось несколько эфоров. Когда Павсаний пришел к молодому человеку и спрашивал о причине, по которой он ищет защиты, то все ясно услышали объяснения юноши и признания Павсания. Тогда эфоры решили арестовать изменника.

Когда он возвращался в город, они хотели захватить его на дороге. Но Павсаний понял их намерение по выражению лица одного приближавшегося к нему эфора, между тем как другой из них, по дружбе, сделал ему знак. Поэтому он ускорил шаг к находившемуся поблизости храму Меднодомной Афины. В этом священном убежище он был неприкосновенен; но эфоры приказали снять крышу и двери, заложили ворота и охраняли стражей изменника, пока он не умер там с голоду. Впрочем, за несколько минут до его смерти, чтобы не осквернить святилища, его вынесли из храма на открытый воздух, где он тотчас же и умер. Сначала хотели было бросить его труп в пропасть Кэаду, в которую обыкновенно низвергали преступников; но потом pacсудили иначе и положили зарыть его гденибудь поблизости. Дельфийский оракул впоследствии повелел перенести его гроб на то место, где он умер, перед двором храма Афины Меднодомной. Павсаний умер смертью изменника в 469 году до P. X.